Каспий - 2

  И ещё были «Ракушки». О существовании этого пляжа я узнала лет в четырнадцать-пятнадцать. Чтобы добраться до него, нужно было сойти на повороте — не доезжая ГРЭСовского посёлка — и идти пешком через станцию: перелазить через трубы и рельсы.

По дороге к морю тянулся целый мир колючих, бархатных, упрямых штуковин — они росли там, где море встречалось с землёй, и будто сторожили путь. И среди них, конечно, наши обереги — те самые синие, о которых я уже писала, — а ещё верблюжьи колючки и пушистики с бархатными листочками. У самого моря возвышались Скалы-ракушки, а в воздухе стоял тот самый, ни с чем не сравнимый запах соли, ветра и дальних дорог.

Мы предпочитали ходить сюда, потому что глубина начиналась у самого берега. Ходить по скалам было неудобно — нужно было держать равновесие, — зато высокий берег позволял нырять прямо у кромки воды. Скалы были словно страницы из древней книги: в их щербинах после шторма оставалась вода, а под ногами крошился камень, будто сотканный из чьих-то давних жизней.

На «Ракушках» можно было изредка увидеть тюленей — не группами, а поодиночке. Они иногда подплывали к краю скал, замирали у кромки и подглядывали за нами. Лежишь на острых камнях, повернёшь голову — а на тебя смотрит пара бусинок-глаз. В такие мгновения слышен только плеск воды да тихий, едва заметный шорох ветра. Они не уплывали сразу. Они разглядывали тебя, а ты — их.

Купаясь здесь, мы порой вздрагивали: ходили слухи, будто тюлени могут утащить человека в море. Мы умом понимали, что это байки, что они куда пугливее нас, — но стоило ногой коснуться чего-либо в воде или почувствовать прохладную волну, как сердце подпрыгивало. Мы переглядывались: «Ты тоже почувствовал?» — и, рассмеявшись над собственной робостью, снова ныряли, но уже поглядывали по сторонам чуть внимательнее.

А тюлени продолжали наблюдать со стороны — серьёзные, неторопливые, с круглыми глазами. Иногда казалось, что они вовсе не за нами следят, а просто отдыхают неподалёку, пользуясь тем, что волны тут разбиваются мягко, а вода прозрачна до самого дна. Мы потихоньку привыкали к их присутствию, и страх растворялся в том же солёном воздухе, уступая место тихому, бережному любопытству: мы — к ним, они — к нам. В такие минуты слышен был только плеск да короткий, булькающий звук, когда тюлень делал вдох. И становилось спокойно: мы на своём краю скал, они — в своей глубине, а между нами — живая вода.

Теперь моя память ведёт меня на старый ГРЭС. Здесь, среди песка и жилых домов, стоит нечто удивительное — разрушенная башня. Многие из нас были уверены, что это маяк, а другие — минарет. Третьего не дано.

Но... Ох, уж эта моя дотошность! Чтобы расставить все точки над «и», я стала искать информацию о её происхождении. Лучше бы я этого не делала!

Вот оно, это слово — «градирня». Оно встало между мной и башней как глухая стена. Та самая башня, столько лет бывшая для нас маяком, теперь значилась в бумагах как остаток градирни. Непонятная башня, предположительно техническая. От этого «предположительно» становилось как-то не по себе.

Но вернёмся в то время, когда всё было загадочно и незыблемо. Мы продолжали путь — минуя наш маяк через обжигающие ноги барханы песка. Мы шли на Пристань.

Она состояла из одного проржавевшего корабля, который стоял здесь столько, сколько себя помню. От его борта мы отмеряли путь к острову, на его борт карабкались как на причал, с его ржавого бока ныряли в воду. Рядом из воды и песка торчали старые сваи — как голые остовы, молчаливые и привычные.

А вдали маячил тот самый островок — прибежище чаек и местной детворы. Самые смелые плавали на него, чтобы проверить свою выносливость. На этом острове я была лишь раз. Парадокс: выросла у моря, а плавать хорошо не могла — только держалась на воде. Однажды наша компания отправилась туда полным составом, ну и я с ними. Мне было тяжело, но я доплыла; правда, приходилось часто отдыхать и плыть на спине, вдыхая полной грудью чистый солёный воздух. Это была моя маленькая победа.

Пляжем для избранных был Култук. Не потому что запрещалось на нём бывать, а потому что он был очень далеко — и сам путь туда уже превращался в маленькое путешествие, отмеренное часами и усталостью, от которой потом только острее чувствовалась награда.

Это очень красивое место с высокими скалами, которые будто сторожили берег, вздымаясь к самому небу. Их тёмные бока ловили закатные лучи, вспыхивая рыжими и багровыми отблесками, а внизу у подножия море билось о камни с особенной торжественной силой.

Чтобы добраться до воды и искупаться, нужно было осторожно спуститься по скалам, выбирая выступы и цепляясь за редкие пучки травы. А смельчаки сигали в море прямо с высоты — и этот миг свободного падения, а потом резкий обжигающе холодный всплеск казались почти дерзким вызовом стихии.

Сюда мы чаще всего ходили с ночёвкой: долго добираться — не успеешь насладиться красотой и морем. Мы собирали нехитрый скарб — одеяла, хлеб, помидоры, соль — и отправлялись в путь. Выходили засветло, чтобы палящее солнце не застало в дороге.

Дорога на Култук проходила мимо настоящего действующего маяка. Но я никогда почему-то там не плавала, поэтому этот маяк для меня остался просто достопримечательностью этих мест.

И вот оно — долгожданное море. И все тяготы пути, палящее солнце — всё забывалось. Воздух здесь был не просто гуще — он был вкуснее, запахи острее, а море напевало нам свои песни, звучало глубже, рождая особое эхо между скал.

Здесь в воде часто встречались змеи. Я ни разу их толком не разглядела — только мелькание тёмных силуэтов под водой да то, как вдруг становилась чужой настороженной сама вода.

Было страшно: в такие минуты каждый всплеск заставлял сердце сбиваться с ритма, и даже знакомый запах соли и водорослей становился тревожным. Мы замирали, вглядываясь в прозрачную воду, а потом пересилив себя всё равно заходили дальше — потому что красота этого места брала своё. Скалы тянулись к небу, солнце дробилось в волнах, и даже страх казался честной частью этого живого мира.

Сейчас наши скалы недоступны — частная собственность. Обнесены забором. Горькая действительность нашего времени.

Каспий — он разный, и я помню его таким: ласковым, жестоким, страдающим.

Грустно но я верю что всё вернётся на круги своя — и он займёт свои берега вернёт тот самый запах густой солёный с лёгкой горчинкой — и гул прибоя который ни с чем не спутаешь.

Уже больше тридцати лет я живу далеко от своего Каспия. Я была на других морях — они тоже прекрасны в каждом своя стать и свой голос свой запах и своя мелодия прибоя. Но ни одно из них не прорастает в памяти детскими следами на затвердевшем песке не пахнет той самой горячей кукурузой не отзывается в груди тем самым гулким «бух» штормовых волн.

Мой Каспий — он в этих звуках в этих запахах в тех самых мгновениях когда мир вдруг становится огромным а ты — частью его бескрайнего дыхания.