Чудит

На привокзалье

Вверху – сиреневое небо,
внизу – сиреневый рассвет.
Опять с утра я слышу Феба,
он говорит, что я Поэт,
а не простой я сочинитель,
как Маяковский пропаганд
великий автор, повелитель,
да с всеобъёмностью эстрад.

Стоит на пьедестале твёрдо.
Возвёл туда его сам вождь.
На привокзалье смотрит гордо,
видать, ему не страшен дождь
похвал и россыпь восхищений
приносят ленинцы ему.
Претензий нет, и возмущений
мы не услышим потому.

Они вдвоём делили бабу
и приносили ей цветы.
Любовь была у них похабной,
скрывала подлые черты.
И потому-то пуля дура –
нелепой памяти бросок,
влетев в окно литературы,
попала с точностью в висок.


Воссоздаёт

Ручьистый голос серебристый
доносится из леса к нам,
как по поверхности ребристой
скользит подобие стихам
и заполняет всё пространство –
линейности иной объём.
И выдаёт он постоянство.
Его мы слушаем вдвоём,
и оттого ручьисто в Душах
и радость хлещет через край.
Хотелось бы нам век всё слушать.
Пейзаж воссоздаёт здесь Рай.


Чудит

Погода злая в Барнауле –
пурга, метели, то мороз.
Пришла весна – зимой пахнуло –
и выдавила уйму слёз.

Деревья разом поседели
и забуранило опять,
ветра в безумстве налетели
и время повернули вспять.

Зима вот торжествует снова.
Но март с весной берут своё
и сбрасывают все оковы,
освобождая то звено

в цепи нестройных в смысле песен
с порывами на виражах.
Становится пурге створ тесен.
Чудит весна вновь в миражах.