Пятый берег

В Кимрах с покойными обращались бережнее, чем с живыми. Живого можно было оборвать на полуслове, вытолкнуть за дверь, заставить ждать под протекающим навесом, накричать из-за мелкой обиды. Умершему подавали воду в тонком стакане, поправляли ворот, убирали из-под затылка лишнюю складку холста, закрывали марлей, чтобы мухи не коснулись лица. Даже самые злые женщины говорили вполголоса, когда в доме лежал человек, уже вышедший из толкотни.
За Еленой Бережной посылали в тот час, когда дыхание становилось с провалами, и родные начинали пугаться. Она приходила в старом платке и в стоптанных башмаках. Садилась у ног больного, клала ладонь на одеяло и ждала. Никто не знал, откуда в ней брались слова. Сначала она просто шептала имя крещёного, потом голос менялся, делался то мужским, то старушечьим, то совсем нездешним, глуховатым, как из-под земли. После её сидений умирали легче, хотя в домах часто начинались ссоры, разделы, звонкие пощёчины, письма, написанные в ярости, отъезды среди ночи. Елену за это кормили, бранили, крестили ей спину вслед, звали снова.
Она брала мало: хлеб, свечи, платки, иногда шерсть на варежки. Деньги прятала от себя самой, давала нищим у собора, словно боялась, что монета переночует у неё. Боялась она не мертвецов. Страшнее оказывались живые, когда слышали, что в них береглось под замком: просьба, проклятье, ласка, позорное ласковое слово, которому не дали прозвучать.
За каждый чужой голос Елена теряла день из своей жизни. День исчезал без шума: оставались хлеб на столе, вода в кувшине, следы грязи у порога, а сама она не могла сказать, где была, кому кланялась, над чем смеялась, с кем поссорилась. Люди говорили: Бережная глядит сквозь нас, зазналась. Она же порой встречала на рынке женщину, та бросалась ей на шею, благодарила за мать, за брата, за мужа, а Елена принимала объятие кротко, стыдливо, как милостыню, которую вынуждена взять.
Леонтия она помнила. Даже когда имена соседей стали путаться, когда умершая тётка могла присниться молодой, а собственная юность казалась чужой одеждой на вешалке, Леонтий держался в её памяти тёмным жаром. Он был сыном приказчика, длинный, тонкий, с надменным ртом и неожиданно узкими плечами. В молодости ходил за ней вдоль пристани, кричал с лодки смешные нежности, обещал увезти её к южным виноградникам, где люди спят под открытым небом и просыпаются от плеска фонтанов. Потом уехал сам. Вернулся через два года с Мирой Двинской, женщиной худой, спокойной, в дорогих платьях. В день их венчания Елена впервые заговорила у смертного ложа чужим голосом; плотник Пахом, умирая от воспаления, вдруг сказал своей жене: «Кольцо под полатями, отдай Насте, я ей обещал». Жена завыла, Настя упала на лавку, а Елена ушла в снег с кровью на губах, хотя губы не кусала.
Зимой, когда река покрылась льдом и на базаре продавали мороженную рыбу, Леонтий пришёл к ней сам. Он постарел неожиданно, как стареют красивые мужчины, слишком рано уверившиеся в своей власти.
— Елена, — начал он и снял шапку уже в сенях, будто вошёл к покойнику. — Мира зовёт тебя.
Она долго смотрела на мокрые пятна у его сапог.
— Я к ней не пойду.
— Она третий день в жару. Врач был. Священник был. Матушка моя была, всех выгнала. Тебя велела привести.
— Стало быть, жива ещё.
— Жива.
— Тогда пусть говорит сама.
Леонтий поднял глаза. В них сохранилась прежняя просьба, из-за которой когда-то хотелось ударить его по лицу и тут же прижать к себе.
— Она молчит, Елена. Губы шевелятся, а звука нет. Я испугался.
— Ты всегда поздно пугаешься.
Он принял это, кивнул, даже не обиделся. Елена накинула платок и вышла первой.
Дом Двинских стоял у спуска к реке. В окнах нижнего этажа горели лампы; издали казалось, что жёлтый свет застыл в мокрых ветвях. Слуги отводили глаза. Елена прошла за Леонтием по лестнице, слыша, как под ковром скрипит дерево, и этот скрытый скрип рассердил её сильнее роскоши.
Мира лежала в широкой постели, почти не занимая места. Лицо у неё стало таким тонким, что щёки светились. Волосы заплетены строго, по-девичьи; на лбу влажная прядь выбилась и портила всю её сдержанную красоту. При виде Елены она улыбнулась. Пальцы задвигались по одеялу, приглашая ближе.
— Выйди, — сказала Елена Леонтию.
— Она сама велела мне быть.
Мира с усилием повернула голову к мужу. На шее у неё вздулась жилка. Она хотела произнести слово и не смогла. Леонтий попятился, как от удара. Дверь закрылась.
Елена села у кровати.
— Что ты хочешь вынуть из себя? — спросила Елена.
Мира закрыла глаза. Из горла вышел тонкий жалкий звук. Елена наклонилась. Ей показалось, больная смеётся. Потом Мира нащупала её руку и вцепилась ногтями. Ладонь была горячая, сухая, удивительно сильная.
Елена начала шептать молитву, привычную, короткую. На середине голос у неё осел, сделался ниже, будто в груди открыли тяжёлую дверь.
— Я не украла его, — произнесла она чужой хрипотой.
Мира смотрела прямо. Слёзы текли к вискам.
— Он пришёл ко мне весь в твоём имени. Я думала, имя смоется. Я мыла ему волосы, рубахи, руки после дороги. Ночью он поворачивался к стене и сжимал зубы. Я ждала, когда ты умрёшь в нём. Ты не умирала. Потом я стала радоваться: раз ты жива в нём, значит, он не совсем мой, значит, за всё с него спросится где-то ещё.
Елена слушала собственный голос, как слушают клевету за перегородкой.
— Зачем звала?
— Отдай ему меня, — сказал её голос, и Мира выгнулась. — Я ухожу, а он опять пойдёт за тобой, будто вдовство делает человека чистым. Не пускай. Я была ему женой двенадцать лет. Я знала его запах, дурной сон, страх перед нищими, нежность после вина, трусость после ласки. Ты знала его обещанным. Забери обещанного, оставь мне бывшего.
Голос оборвался. Мира задышала часто, губы посинели. Елена отняла руку, встала и пошла к двери. Там, на пороге, её остановило тихое постукивание: Мира пальцами звала обратно. В глазах больной появилось нетерпение, почти злость. Ей уже было некогда быть гордой.
Елена вернулась.
— Ещё?
Мира кивнула.
— Скажи ему, — прошептал через Елену чужой голос, — что я боялась не смерти. Я боялась услышать, как он свободно дышит за моей спиной.
Когда Елена вышла, Леонтий стоял у окна в коридоре. Он не спросил, что сказала Мира. По лицу его было видно: слышал.
— Она умрёт? — спросил он.
— Все умрут.
— Не надо так.
— Как надо?
Он сжал подоконник.
— Останься до утра.
— При ней?
— При мне.
Елена чуть улыбнулась.
— Ты и теперь просишь так, будто тебя обижают.
— Я виноват перед тобой.
— Перед ней тоже. Выбирай комнату, где тебе удобнее виниться.
Он шагнул к ней. Елена почувствовала, как в ней дрогнуло молодое существо, много лет сидевшее в темноте без воды и имени. Оно подняло голову, узнало Леонтия и потянулось к нему с унизительным доверием.
— Скажи мне что-нибудь своим голосом, — попросил он. — Хоть раз.
— Зачем?
— Чтобы я знал, что ты ещё есть.
Она ударила его ладонью. Леонтий побледнел, затем странно обрадовался, словно получил весть, которой ждал. Елена испугалась этой радости.
В спальне Мира застонала. Они вошли вместе. Больная лежала на боку, глядя на них с ясным, жестоким вниманием. Леонтий бросился к ней, стал целовать пальцы, одеяло, край рукава. Мира не отвела руки. Елена стояла у стены и видела, как муж прижимается к жене с той растерянной нежностью, которую когда-то обещал ей, Елене, на ветру у пристани, среди пахучих канатов и пьяных матросских песен.
На рассвете Мира умерла. Перед последним вдохом она вдруг произнесла сама, внятно и сердито:
— Окно откройте. Душно.
И больше ничего.
Елена вышла из дома под утро. Город просыпался: где-то стучали вёдрами, у булочной ругались бабы, старьевщик тащил санки по уже мокрой улице. У собора звонили раннюю службу.
У пристани её догнал Леонтий. Без шапки, в распахнутом пальто.
— Елена!
Она обернулась. Перед ней стоял незнакомец с мокрыми волосами и красной щекой. По всему, богатый. По всему, несчастный. Таких в Кимрах хватало.
— Вам кого? — спросила она.
Он остановился.
— Меня зовут Леонтий.
— Хорошее имя.
— Ты забыла?
Елена посмотрела на реку. Лёд шёл медленно, льдинки наползали друг на друга, ломались, уходили в воду. На дальнем берегу краснела полоска утра. Ей стало жаль этого человека, и жалость была без прежнего жара.
— Видно, я у вас что-то взяла, — сказала она. — Может, вы у меня. Теперь уж не разберёшь.
Леонтий хотел было схватить её за рукав, но удержался.
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Куда ты идёшь?
Елена прислушалась. Кричали женщины: кого-то будили, кого-то звали к корове, кого-то ругали за лень. Она поправила платок.
— К живым, — ответила Елена и пошла вдоль реки.