Ты тоже человек

И вот я стал не мальчиком — вокзалом,
куда приходят греться до утра.
Меня любили мало, брали залпом,
а уходили молча со двора.
Я был букетом. Был плечом. Ответом.
Маршрутом от работы до дверей.
Я был ночным включенным мягким светом
для тех, кто делал мне больней.
Я был тем «как ты?», высланным без цели,
тем «я приеду», «ты держись», «не пропади».
А мне в ответ обычно холодели
чужие окна где-то впереди.
Я должен был бы выучить презренье,
сказать: «Все люди — снег, вода, зола».
Но каждое чужое паденье
во мне будило жалость, не угар.
Я должен был бы стать железной дверью,
замком, засовом, вывеской «закрыт».
Но я опять кому-нибудь поверю,
когда он тихо скажет: «У меня болит».
И это страшно. Страшно быть живым,
когда вокруг так выгодно быть камнем.
Когда ты весь становишься мостом,
а по тебе проходят сапогами.
Я помню всех. И каждого взамен
любил я так, как будто неизбежность.
Но кто меня запомнит без вины?
Не как удобный способ быть согретым,
не как запас любви среди зимы,
не как фонарь, забытый до рассвета?
Кто скажет: «Эй, ты тоже человек.
Тебя нельзя бросать, когда чутка полегче.
Твоя любовь — не служба, не ночлег.
Твое молчанье — это тоже плечи».
Кто скажет мне: «Ты не обязан ждать
там, где тебе не выдали билета.
Ты не обязан сердце отдавать
за обещанье будущего лета».
Но я молчу. И город за окном
идет по своим мокрым тротуарам.
И утро пахнет хлебом и трудом,
и жизнь опять обыкновенна.
Я выхожу. Я жив. Почти смешно.
Живой — не значит целый, значит дышит.
Во мне полно разбитого стекла,
но кто-то, может, музыку услышит.
И если я однажды упаду,
не от предательства — от перегруза,
пусть небо, проходящее в саду,
накроет меня тихо, как медуза.
Пусть скажет снег: «Ты сделал все, что мог.
Ты был добрее, чем велела юность.
Ты не предал, хотя вокруг был смог.
Ты не озлился, хоть имел на это мудрость».
Пусть скажет ночь: «Я видела тебя.
Ты не просил награды и признанья.
Ты просто слишком сильно, не щадя
себя, любил чужие расстоянья».
И я тогда, наверное, пойму:
не все уходы значат пораженье.
Порой душа проходит через тьму,
чтоб не продать последнее свеченье.
Я не святой. Я просто уставал.
Я злился, ревновал, ломался, плакал.
Но каждый раз, когда весь мир бросал,
я поднимал любовь, как флаг над мраком.
И если жизнь спросила бы: «Зачем
ты был таким открытым и ранимым?» —
я б не ответил. Я бы стал дождем,
обычным, серым, долгим, нелюдимым.
И падал бы на крыши, на стекло,
на тех, кто спит, не помня, как я ранен.
Чтоб им хотя бы раз приснилось то,
что я был жив.
И я был им не равен.
Не выше — нет.
А тише. И больней.
С той добротой, что выглядит нелепо.
И если кто-то плачет обо мне —
пусть плачет не о жертве.
А о Глебе.