Прах и предубеждение Балтийский ноктюрн. рассказ

Глава I: Вилла у Королевских ворот.

Октябрь в Кёнигсберге выдался промозглым. Балтийский ветер срывал последнюю листву со старых каштанов Амалиенау, швыряя её в серые, соленые воды Преголи. Алексей Петрович Обрезков, разорившийся орловский помещик, напоминавший одновременно героев Чехова и Достоевского, снял на зиму мрачноватую виллу в готическом стиле. Его преследовали чахотка, долги и чад бесконечного самовара, который он возил с собой повсюду, пытаясь согреть чужую, холодную прусскую землю.

В гостиной виллы, залитой тусклым светом керосиновой лампы, царило привычное напряжение. Елизавета Алексеевна - Лиза - сидела у окна с безупречно прямой, истинно дворянской осанкой. В её чертах угадывалась гордость благородной девицы, но с налетом чисто русского надрыва. Она отвергла уже троих завидных женихов округа, считая их умы ничтожными, а разговоры — пошлыми. Напротив неё, небрежно раскинувшись на диване с потертой обивкой, сидел её старший брат Дмитрий. Лицо его, некогда красивое, хранило следы безудержного петербургского разгула и мучительной рефлексии.

- Ты судишь меня с высоты своего целомудрия, Лиза! - воскликнул Дмитрий, нервно крутя в пальцах янтарный мундштук. - Но что ты знаешь о бездне? Я проиграл в раут у коменданта последние три тысячи. Я подлец, я червь! Но в этом моем падении есть уповение, которого твой холодный разум никогда не постигнет.

- Ваш разум, братец, находится в рабстве у ваших страстей, - спокойно, но с легким презрением ответила Лиза. - Вы путаете благородный порыв души с банальной несдержанностью. Папенька едва дышит, а вы изволите играть в трагедию. Человек должен нести свой крест и смирять свою гордыню.

В этот момент в комнату порхнула Анжелика - их кузина, круглая сирота с хорошим приданым, чьи мысли занимали исключительно парижские моды и местный гарнизон.

- Ах, Lise, maman, полно вам ссориться! - защебетала она, поправляя кружева. - Вы слышали новость? На Литовском валу карета прусской графини столкнулась с почтовым дилижансом! Сама графиня уехала в Берлин по делам канцелярии, а её прелестную дочь, которой сделалось дурно, оставили на попечение нашего доктора. И доктор - представьте себе! - везет её к нам, ибо у нас просторнее.

Дверь отворилась. Вошел доктор Чеховский - человек с грустными глазами, вечно куривший папиросы и уставший от мировой бессмыслицы. За ним слуги внесли на руках укутанную в соболя девушку. Ее звали Миркала, но представилась она как Кармилла. Когда шелковый капюшон откинулся, Дмитрий замер, пораженный её мертвенной, хищной красотой, а Лиза почувствовала, как по спине пробежал странный, неестественный холод.

Глава II: Вечера на Хуфенской аллее.

Прошел месяц. Кармилла органично вписалась в жизнь виллы, хотя её привычки казались эксцентричными. Она никогда не выходила к завтраку, просыпаясь лишь к сумеркам, и почти ничего не ела, лишь пригубливала густое венгерское вино. Дом наполнился странным, чахоточным ароматом увядающих роз.

Между Лизой и Кармиллой сразу возникло то острое, болезненное притяжение, в котором гордость Остин столкнулась с порочным экзистенциальным надрывом. Кармилла часами лежала на кушетке, полузакрыв глаза, пока Анжелика музицировала на фортепиано.

- Вы удивительно холодны к мужчинам, Лиза, - тихо говорила Кармилла, перебирая тонкими, ледяными пальцами локоны подруги. - Этот господин Дарсиев, что шлет вам письма из Петербурга… Он ведь считает, что делает вам одолжение своей любовью. Мужчины видят в нас лишь украшение своего тщеславия. Они эгоистичны, а вокруг лишь мертвые дураки. Позвольте мне стать вашей душой.

- Мы обязаны смирять себя, - ответила Лиза, чувствуя, как внутри неё борется девичье благоразумие и темное, необъяснимое любопытство.

- Смирение - это религия слабых, - Кармилла наклонилась ближе, её дыхание пахло миртом и железом. - Ваша русская классика - это гимн страданию. Зачем быть просто тварью дрожащей? Когда можно взять власть над жизнью и смертью. Перешагнуть через закон бытия. Моя любовь жестока, она ранит, но она дарует свободу от пошлости и провинциальных браков.

Лиза чувствовала, как кружится голова. В ней пробудилась та самая остиновская гордость, но вывернутая наизнанку. Она поняла, что если умирать - то царицей.
Доктор Чеховский появлялся в Отрадном каждый вечер. Он пил чай, хмурился и крутил пуговицу на сюртуке.

- У вашей гостьи странный пульс, Алексей Петрович, - говорил доктор. - Точнее, его почти нет. По-моему, мы все тут с ума сходим от скуки и сырости. Купить бы три билета в Москву… Да денег нет.

Глава III: Голоса и тени.

Пока Лиза увядала в объятиях Кармиллы, первой жертвой пала Анжелика. Её веселость исчезла, она таяла на глазах. Доктор Чеховский тайно нашел её дневник, страницы которого пугали своей откровенностью:

19 октября. Третью ночь подряд меня посещает один и тот же морок. Едва часы на Королевских воротах бьют полночь, комната наполняется запахом сырой земли и тлена. Мне кажется, что на мою грудь ложится тяжелый черный пес. Я хочу закричать, но голоса нет. А потом пес оборачивается Кармиллой. Она целует меня в шею — так жадно, так глубоко. Это не боль, о нет! Это упоение, от которого кровь стынет, а сердце замирает в сладкой истоме...

24 октября. Я таю. Lise смотрит на меня с подозрением, но в её собственных глазах появился тот же странный, блуждающий блеск. Господи, я ревную чудовище, которое пьет мою жизнь! Дмитрий Алексеевич вчера застал меня у зеркала — я искала следы укусов. Но он сам похож на безумца. Мои силы на исходе. Писать тяжело. Кармилла, приди…

За два дня до страшной развязки Дмитрий, чей воспаленный мозг был взращен на идеях греха и искупления, перехватил Кармиллу в старой библиотеке виллы. В окно стучал балтийский дождь. Он был без галстука, его сюртук был расстегнут, а глаза горели лихорадочным огнем.

- Стойте! - хрипло вскричал он, преграждая ей путь. - Не уходите! Я знаю, кто вы. Вы - кара моя. Мой личный ад, материализовавшийся из моих же грязных помыслов! Вы пьете Анжелику, вы подбираетесь к Лизе… Но почему не ко мне?! Ответьте, чудовище: почему вы брезгуете мной? Моя кровь слишком черна для вас?

Он упал перед ней на колени, хватая холодные подолы её бархатного платья.

- Я ведь приму смерть от вас как благословение! Накажите меня за мою гордыню, выпейте меня до капли! Я хочу знать: имею ли я право обладать вами или я тварь дрожащая?!

Кармилла медленно наклонилась к его лицу, но лишь коснулась пальцем его лба. Её палец был холодным, как лед из Преголи.

- Вы смешны, Дмитрий, - тихо, с глубоким презрением сказала она. - Вы хотите величия через гибель, но вы не достойны её. В вас нет истинной гордости, лишь мелкое тщеславие грешника, который мечтает, чтобы его заметил Бог… или дьявол. Моя еда - это чистота. Гордость вашей сестры, невинность вашей кузины. А ваша кровь… она испорчена пошлостью. Живите, Дмитрий Алексеевич. Кайтесь, пейте водку, плачьте в подушку. Это ваш предел.

Она скользнула мимо, оставив его рыдать на холодном паркете, понимая, что ему отказано даже в праве быть жертвой высшего зла. На следующее утро Анжелику нашли мертвой в ее постели. На её шее застыли две точки, а на лице — выражение неописуемого, сладострастного ужаса.

Глава IV: Суд у Кёнигсбергского собора.

Развязка наступила туманной ночью. Доктор Чеховский не был романтиком. Связавшись с местным пастором и подняв хроники старого Кёнигсберга, он выяснил, что вилла стоит на месте старого кладбища, где в XVII веке была похоронена графиня Миркала Карнштейн.

Они застали Кармиллу в склепе заброшенной кирхи неподалеку от Королевских ворот. Лиза, находившаяся в состоянии лунатизма, стояла рядом, покорно подставив шею под поцелуй вампира.

- Остановитесь, сударыня! - крикнул доктор Чеховский, выступая вперед. В руках он держал не распятие, а хирургическую пилу и тяжелое серебряное кадило.
Дмитрий бросился вперед с обнаженной шпагой, крича:

- Я убью тебя и прокляну свою душу, но спасу Лизу!

Кармилла обернулась. Её лицо исказилось нечеловеческой злобой, глаза загорелись красным фосфорическим светом. Одним ударом руки она отбросила Дмитрия к стене - он упал, сломав ключицу и глухо застонав.

- Вы опоздали, господа русские праведники, - прошипела Кармилла. - Лиза уже принадлежит ночи. Её гордость обвенчалась с моей вечностью.

Но доктор Чеховский действовал точнее. Точным, почти будничным движением — как на операции в земской больнице - он вонзил освященный серебряный штырь, принесенный с бастионов Литвы, прямо в её обнаженное сердце.

Кармилла издала долгий, разрывающий душу крик. Её тело начало стремительно чернеть и осыпаться серым пеплом, который балтийский ветер тут же подхватил и унес сквозь разбитые витражи кирхи, оставив после себя лишь запах тления и болотного тумана.

Эпилог.

Прошел год. Семья Обрезковых вернулась в Россию. Вишневый сад их орловского имения все-таки вырубили за долги. Алексей Петрович скончался в дороге от апоплексического удара.

Дмитрий ушел послушником в монастырь под Черниговом. Среди вековых дубов и тихого звона колоколов он обрел то, что люди называют покоем. Его день был заполнен простым физическим трудом: он колол дрова и переписывал старые книги. Но душевные раны не зажили бесследно. Каждый год в октябре, когда сырой туман ложился на монастырский сад, бывший офицер подолгу стоял на коленях, молясь об упокоении Анжелики и о собственном прощении. Мучительный шрам на его гордости заключался в том, что чудовище оказалось право: его прошлая жизнь была лишь пошлой суетой. И только здесь, через отказ от собственного «я», он смог доказать себе, что способен на истинное, великое покаяние.

Лиза жила одна в маленьком арендованном доме в губернском городе. Она полностью выздоровела, став еще более замкнутой и величественной. На её шее, скрытой под высоким кружевным воротником, навсегда остался шрам в виде двух белых точек.
Однажды к ней с визитом прибыл господин Дарсиев - местный предводитель дворянства, человек умный, богатый, но невероятно высокомерный. Он приехал сделать ей предложение, уверенный в своем благодеянии.

- Я предлагаю вам руку, сердце и свое положение в обществе, Елизавета Алексеевна, - высокомерно закончил он, ожидая смиренной благодарности.

Лиза вышла к нему в закрытом черном платье. Она посмотрела на него своей прежней, гордой остиновской улыбкой, обнажая идеальные, чуть слишком острые белые зубы. Но в глубине её глаз Дарсиев вдруг увидел что-то пугающее - бездонное, ночное, достоевское пламя.

- Я принимаю ваше предложение, - тихо сказала она. - Но помните, Дарсиев: отныне правила в этом доме устанавливаю я. Ибо я знаю цену жизни… и цену крови. Наши ночи никогда не будут скучными.

Дарсиев вздрогнул, почувствовав странный холод, но списал это на сырую русскую осень. А за углом дома доктор Чеховский курил папиросу, смотрел на бледное небо и думал о том, что через двести лет люди, должно быть, будут совершенно счастливы.