Я в городе, где камень говорит во сне...

***

I

Я в городе, где камень говорит во сне,
где каждый поворот — разломанная память.
И тени на стене, как трещины на пламя
ползут, не узнаваясь даже в тишине.

Я слышу, как часы разучивают стон,
как в арке пустота становится собором.
И я, как страж, стою пред вымершим простором,
где смертный приговор ещё не приведён.

Я помню этот снег, как вскрытую печать,
как письма без конца, искавшие не адрес.
За каждым моим шагом — чужеродны кадры,
которым не велят ни верить, ни прощать.

II

Я — тот, кто охранял обрушенный язык,
где слово стало тенью собственного смысла.
И в том распаде, где бессмыслие нависло
я выжил, как один единственный двойник.

Я видел, как орёл в витрине был распят,
как бронза плакала в торговом коридоре.
И время, как ребёнок, заплутавший в горе,
искало свой исход, но возвращалось вспять.

И я держал его — не зная, что храню:
осколок ли небес, или обрыв эпохи.
И каждый мой вопрос, как выдох на пороге,
в ответ словил немую западню.

Я шёл по коридорам выжженной зимы,
где фрески узнают себя в глазницах праха.
И тишина росла, как наказанье страхом,
и становилась плотью каменной тюрьмы.

И я — хранитель снов, не помнящий имен —
касался пустоты, как истины запретной.
И в каждом отраженье, тёмном и ответном,
я видел свой же лик в расщелинах времен.

Я слышал, как металл поёт внутри костей,
как город в чёрной раме ищет оправданья.
И каждый мой вопрос — как форма ожидания
чужих, неузнанных и поздних новостей.

Я — тот, кто сохранял распавшийся закон,
где смерть была светла, как утреннее зренье.
И в этом омертвевшем, тихом измеренье
я сам себе звучал, как медный перезвон.

Я видел, как огонь становится стеклом,
как память вытекает в трещины фасада.
И мне уже не нужно ни рая и ни ада —
лишь удержать в себе последний перелом.

Я — страж пустых имён, я их не повторю.
Я знаю: всё, что есть, уже не будет прежним.
И в этом беспощадном холоде безбрежном
я сам себя храню — и сам себя творю.