В этих комнатах

В этих комнатах, пахнущих
пылью, чаем и скукой
(где стареющий метр, уповая
на Вергилия
Макал перо в чернильницу с
чисто женской потугой),
произошло то, что принято
называть обилием.

новых смыслов. Ты вошёл, как
входят в аптеку
во время чумы, или, скажем,
как крупный скот
входит в музей изящных
искусств. Человеку,
выросшему на сонетах, этот
сухой аккорд

кажется варварством.
Фарфор производимый на
сцене,
звякнул, предчувствуя скорый
и неизбежный крах.
Твоя строка, лишённая
признаков старой
песенности,
раскроила синклит,
превращая устои в прах,

в мелкий щебень. Смотри, как
сидят на диванах
эти тени, чей век был измерен
длиною строф,
копошатся в своих антологиях
и карманах,
неспособные вынести этот
лавинообразный ров

звуков. Слон, если верить
латыни, или, точнее,
простому здравому смыслу, в
лавке - всегда излишек.
Но лавка сама мертва, и
стекло её тем мертвее,
чем дольше в ней прячут
плесень и серых мышек.

Критик, похожий на профиль
на тусклой римской монете,
крестит блокнот, точно
Цезарь пред священными
битвами.
Ты нарушил баланс. Отныне
на этом свете
геометрия залов исчисляется
новыми видами

разрушений. Склеп, где
поэзия долго гнила, как
падаль,
оказался вскрыт. Прощай,
парнасский убогий лоск.
Твой упрямый синтаксис -
это, пожалуй, та деталь,
которая плавит их
коллективный, застывший
мозг.

И когда осядет извёстка, и
вынесут трупы правил,
ты останешься здесь, один в
пустоте звенящей.
Потому что Язык, который ты
так безбожно правил,
есть единственное, что
делает нас настоящими.