Сексопатолог

Мой кабинет, не исповедальня,
Здесь нет ни ладана, ни алтаря.
Здесь тишина, почти что погребальня,
И свет холодный, словно от фонаря.
На стенах, схемы, срезы, диаграммы,
Анатомический театр людских страстей.
Здесь разбирают личные драмы,
На шестерёнки, клапаны, костей.
Входят по одному, без стука в сердце.
Несут в себе разлом, и стыд, и страх.
И прячут ключ от потаённой дверцы,
Что заперта на вдохах-выдохах.

Она вдова, и ей за шестьдесят.
Румянец тонкий, брошь из сердолика.
«Мне, доктор, знаете… мне сны опять летят…
И тело, помнит… тело, как улика».
А этот, с виду офисный герой,
Пиджак и галстук, выверенный вид.
Глотает воздух, говорит с тоской,
«Она прекрасна, но… во мне убит
Какой-то нерв, я чувствую металл.
Целую в лоб, как будто ставлю точку.
Я всех своих любовниц презирал,
И прятал нежность в нижнюю сорочку».

А эта пара… юные почти.
Он смотрит в пол, она в окно, на краны.
Они друг другу шепчут, «Отпусти…»,
А их тела, зияющие раны.
Их близость, долг, их нежность, компромисс,
Где каждый хочет своего кумира.
Она читает женский глянцевый каприз,
А он глядит порнографию мира.

Приходит мать, заплакана, худа,
«Мой сын… он странный… Доктор, помогите!
Он в кукол женских платьев, и беда,
Он запирается… Вы только посмотрите,
Вот фото, здесь ему ещё лет шесть…»
А я смотрю в её глаза сухие,
Не видит, что несеёт свой главный крест,
Свою вину и страхи вековые.

И каждый случай, это новый том
Из бесконечной «Книги Бытия».
Про одиночество, запрятанное в дом,
Где «мы» распалось на отдельные «я».
Про то, как страх быть брошенным калечит,
Про ненависть, что рядится в любовь,
Про то, как детство душу и увечит,
И требует платить собою вновь и вновь.

Здесь нет фантазий, выдумок и тайн.
Есть только биохимия и стресс.
Гормон, нейрон, глубинный подсознанья файн,
И древний, первобытный интерес.
Желание, слепой поводырь,
Ведущий в пропасть или в облака.
Инстинкт, похожий на монастырь,
Где молятся на тело свысока.

Я слушаю, я не судья, не бог.
Я просто картограф слепых зон.
Я нахожу начало тех дорог,
Где был нарушен основной закон.
Закон принятия, закон тепла.
Прощения за слабость и за крик.
Где ласка в грубость перетекла,
И замолчал ребенка материк.

Моя работа, починить мосты
Над пропастью телесной пустоты.
Сшивать нейроны порванной струною,
Чтобы два тела, ставших «я» и «ты»,
Вдруг научились быть одной душою.
Искать тот сбой, тот крошечный изъян,
Обиду в детской, брошенную фразу,
Что вырос в ледяной меридиан,
Разрезавший два мира, два экстаза.

Они уходят, в их глазах вопрос,
Или надежда, или просто усталость.
Я выдыхаю груз чужих психозов,
Измерив то, что от любви осталось.
Здесь нет рецептов счастья, нет чудес.
Лишь долгий, трудный путь к самим себе.
Сквозь заросли обид, сквозь темный лес
Запретов, выжженных на собственной судьбе.

Я выключаю свет, пустеет кабинет.
Лишь схемы на стенах глядят бесстрастно.
А за окном опять горит рассвет,
И чье-то тело вновь кричит, «Напрасно!»
А чье-то шепчет, «Обними, согрей…»
И этот шепот тихий, первозданный,
Важнее всех научных словарей,
Важнее всех моих таблиц и планов.

Я сексопатолог, я механик душ,
Что в хрупких и мятущихся телах.
Сломали свой божественный карт-бланш,
На близость, утонув в своих мирах.
И возвращая им забытый код,
Где нежность не порок, а право жить,
Я просто делаю свою работу,
Я учу их любить, или хотя бы быть...