сад

я впустила его
в пространство за домом,
где земля была слишком сухой и рыжей,
где никто до меня
не пытался казаться ближе.

мне казалось,
здесь можно просто сидеть часами,
наблюдать, как лаванда ложится
пыльным боком на серый камень.

как дикая мята
выбрасывает стрелы вбок,
вообще не спросив разрешения.
я не ждала от этого места
ни смыслов, ни урожая,
не сверяла по лунному календарю
дни посадки и воскрешения.

я просто смотрела,
как яблоня-однолетка
тянет свою ветку
криво,
нелепо.
зато она живая,
всей этой глупой свободой
меня задевает.

в этом не было драмы.
не было душного права
назвать этот клочок земли
своим до конца,
лишая траву ее первородного нрава.

я училась приходить туда вечером,
когда солнце уже опускалось за крышу соседа,
садиться на старый деревянный ящик.
где текла меж стеблей
молчаливая наша беседа,
пока ладонь касалась прохлады
травяного следа.

и чувствовать, как внутри
затихает дневной гул,
как осыпается лишняя тяжесть слов,
потому что кустам лаванды
абсолютно плевать,
кто я такая,
из какого соткана рая или ада.

я делала этот покой.
бережно.
долго.
до полного отсутствия лишней мысли.

я запускала ладони в прохладный воздух,
в сухие комья,
в трещины на дорожках.
вечерний свет ловила на этих листьях,
а он ускользал сквозь пальцы,
легко и просто.
радовалась,
что крапива у самого забора
растет без всякого плана и правил,
просто потому, что кто-то ее там оставил.

я не копала глубоко.
зачем?
если стебли и так дышали,
если этот здоровый, чистый зеленый шум
не требовал от меня
никаких признаний и обещаний?

и все было правильно.

как же там было тихо.

пока не открыли калитку,
не потрудившись вернуть ее в прежний затвор.
зашли в чистых кроссовках,
сели на мой ящик.
и я чувствую, как сквозь меня идет трещина,
как чужая логика, плотная, как цемент,
начинает душить мой живой забор.

они стали рассматривать листья
слишком близко.
раздвигать стебли у самой земли,
вытаскивать корни наружу,
будто там зарыт тайный шифр.

вставали на колени перед яблоней.
внимательно.
долго.
до хруста в суставах.

задавали вопросы коре,
задавали вопросы веткам,
"почему она клонится влево?
почему ты её не приучишь
к железным сеткам?"

им мало было того,
что дерево просто есть,
им нужно было нарушить чужую весть.
разложить лаванду на сотни мелких долек,
узнать, сколько сортов я планирую к сентябрю,
выпытать у земли информацию,
о которой я даже себе
никогда не говорю.

они терли листья мяты между пальцами.
сильно.
до зеленого сока на коже.
чтобы забрать этот запах себе,
чтобы унести его в чьих-то карманах,
записать в блокнот,
разложить на сухие факты,
оставив взамен лишь озноб,
на ожог от крапивы похожий.

мне чужая уверенность била в глаза,
будто кто-то придумал этот сад
вместо меня.
будто здесь появилось право
срезать любой бутон
ради своего случайного дня.

я смотрела на эти жесты, на взгляды.
я так боялась,
что они дотронутся до лаванды.

ты даже не представляешь,
как это росло во мне
медленно, по миллиметру,
без пафосных слов, без надрыва.
просто внутри тяжелело,
и становилось
трудно дышать наедине
с ощущением, что на твоих глазах
втаптывают дикий клевер у самого обрыва.

я надевала молчание,
как тяжелый щит,
смотрела, как чужие пальцы гладят верхнюю почку,
как кто-то расспрашивает его,
будто этот сад теперь чужая сцена,
где они обязаны поставить
финальную точку.

и лаванда больше не пахнет пылью
и сиреневым дымом.
она пахнет чужими духами,
расспросами,
пыточным светом ламп,
пролетающим мимо.

иногда мне кажется,
что они слишком долго искали здесь
скрытые смыслы.
перерыли дорожки, оставили комья грязи,
сломали то, о чем не имели
ни единой мысли.

и все мои хрупкие стебли
просто повисли.

я стою у стены, положив руки
в карманы куртки.
пальцы сжаты в кулак
до белых костей и дрожи.
эта глухая злость внутри меня
копится третьи сутки,
обжигая лицо и сползая морозным отзвуком по коже.

мне хочется срубить эти ветки.
под корень.
самой.
чтобы выжечь тревогу,
упавшую в эту почву,
чтобы прервать чужую дурацкую нить.
но зачем мне губить
то, что я созидала,
зачем наказывать сад?
зачем мне саму себя из-за них хоронить!?

я не притрагиваюсь к цветам.
я смотрю, как за калиткой кто-то смеется,
придерживая ветку за самый край.
и кора на стыке ствола
уже ободрана, надломлена и расколота,
и чужие шаги уносят мой личный рай.

и петли ворот хрипят от сквозняка,
оставляя нас всех
в этой новой,
навязанной,
до смерти душной
чужой правоте,
которую я никогда не просила приносить к моей пустоте.