Шаткое равновесие

«Мы входим в этот мир одинокими и одинокими покидаем его». З. Фрейд


Тяжёлые запахи цветов после дождя. В саду, мрачными глыбами памятников и надгробий, темнели дома. Солнце, подобно печальной, дивной птице, расчёсывало небо алым гребнем заката, и тишина, вползая неделимым монолитом своего постоянства, обволакивала ещё один навсегда уходящий день. Он не повторится более и, подобно времени,памяти канет несмотря на то, что видятся они нам компактной массой, блюдом с единственным вкусом и запахом. Но памяти и времени свойственно сплющивать прожитое, стирая промежутки и делая прошлое почти вещественным в цельной оболочке капсульности.

Герман прогуливался по саду, как десятки раз прежде, когда Катя ещё была рядом. «Гравитация сильных» — таким был их союз: хрупкие привычки Кати балансировать между его постоянными изменами и её постепенным отсутствием во всём этом. Но даже это было спасительной соломинкой для фатального мира Германа, в котором не было места ничему, кроме вселенского одиночества, и в отсутствии её присутствия — подтверждение своей случайности, отчуждённости в этом мире.

Они познакомились в далёком студенчестве. Первые лёгкие касания, трепет, родинка над её верхней губой — молчаливой тайной будоражила его естество. Герман будет потом с удвоенной силой, всю жизнь искать в каждой женщине, но не находить более ни в ком эти первые нахлынувшие чувства, эту полноту обладания и растворения в другом человеке без остатка, без телесности, но лишь теми полюсами, которые способны удерживать живое в этом мёртвом пространстве бытия. «Как может родиться человек, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?!» (Ин. 3:4). А может, лучше и не родиться вовсе? Лучшая из существующих идей, к которым человек, правда, не имеет отношения. Герман не понимал, для чего живёт и зачем, ни в юности, ни в зрелости. Ежедневные привычки, хобби — всё это было тонкой перегородкой и иллюзией спасения между ним и пустотой, которая заполняла его всё сильнее, мешая удерживать точку опоры привычного, не давая сделать следующий шаг.

Катя поддерживала его в любых начинаниях: от работы простым банковским клерком до полного ухода со всех привычных обычному обывателю  мест работы в никуда, в бунтующего человека и одновременно загнанного, сломленного ребёнка. Она была рядом. Будучи хорошим художником, она рисовала картины их идеального мира, который был долгое время лишь плодами её воображения, и продавала любителям абстрактной живописи. Глядя на которую фантазия позволяла им слепить собственный мир, лишённый драм, поисков ненужных опор и определений.

Ушла от него Катя обычным, ничем не примечательным утром, заполнив пространство дома ароматом мужских духов «Ladieu aux armes» (Прощай, оружие). Она любила терпкие запахи, но мужским парфюмом обычно пользовалась в моменты, когда связь между ними становилась всё меньше и тоньше — она словно надевала его аромат на себя, чтобы хотя бы таким способом дать почувствовать ему это шаткое равновесие двоих, но не одного в этом распаде. Собрав небольшую сумку вещей и положив ключи на прикроватный столик, Катя сказала фразу, лишившую его почвы навсегда: «Я беременна, но не от тебя, и ухожу к отцу своего ребёнка. Твой банковский счёт я аннулирую. Наличные накопления остаются тебе. Удачи».

Дверь предательски хлопнула, завершив цикл «гравитации двоих» навсегда. Жизнь врозь, невозможность ухватить у времени ещё один шанс, невозможность совместной старости — всё это цунами вошло в его жалкую плоть. Каждый остаётся наедине со своей историей, как бы непроста и понятна она ни была со стороны. Будущее не обещает ясности, прошлое уже не сложить в стройные ряды, память рассыпала его на образы, тени, ощущения. Герман искал Бога так же, как и любовь, не веря ни в первое, ни во второе, лишь цепляясь за опорные крючки. «Дабы они искали Бога, не ощутят ли его и не найдут ли, хотя он недалеко от каждого из нас!» (Деяния 17:27).

Однажды, прогуливаясь по саду на рассвете, Герман встретил священника местной церкви. Глаза у него были холодны, словно вырезаны из камня, но при этом смотрели прямо и открыто, вызывая желание непременно начать с ним беседу. Герман так и сделал, свернув с маршрута, по которому он мчался на всех оборотах в стремительно приближающуюся пропасть, на более безопасный вектор — разговоров по душам с наместником Божьим на земле. «Верите ли вы в Бога, молодой человек?!» — вопрос был задан так, словно вариантов ответа, кроме «да», не было вовсе. «Я не знаю. Как я могу верить в то, что непонятно для меня, в того, кого я не вижу и не чувствую, кто не слышит меня! Хотя мои просьбы всегда просты: показать мне смысл этой жизни и моё место в ней!»

Священник опустил глаза долу и мягко сказал: «Вы ищете совершенства, которого нет, ибо топь, в которую вы пытаетесь войти, слишком глубока и оттого смертельна! Ни одна религия не даст вам ощущения опоры, если хаос, который живёт в каждом из нас, забирает у вас право на свет больше, чем вы можете вынести! Это всё, что вам нужно знать!» Развернувшись, священник, словно чёрная тень судьбы, быстрым шагом удалялся по тропинке, ведущей в храм.

Герман ощутил холод — и не от остроты сказанных слов, а от бессилия, невозможности вынести себя в этой буре страстей, сомнений, которые одолевали его. Так много вопросов, но так мало ответов. Дождь накрапывал всё сильнее, небо смерти в серых тучах забирало остатки летнего тепла. Его призраки, кувыркающиеся за горизонт, как остатки разбитого, растерянного и побеждённого войска, искали приют. Вселенский шабаш страданий, которые не проходят бесследно и которыми наполнен каждый человек от рождения своего. Безмолвные образы в попытках установить последовательность проносились перед глазами Германа, словно всё, что он считал важным сберечь, имело свой, независимый и непреодолимый порядок, пытаясь врасти нитями в тонкую ткань событий, вопросов, моментов, в которые он был по-настоящему счастлив. Но каждый раз это была единственная и первая мера во всём. Повторы убивали. Когда ты многократно проживаешь что-то, ты уже почти мертвец. Ибо важен лишь первый раз во всём и всегда — сок жизни, опора, венец. И, вероятно, нет смысла искать изменения, ведь всё это уже было, происходило — шаткое равновесие между бытием и небытием. Но каждый идёт по этой балке жизни, приходя в этот мир с криком и уходя в тишине сгоревшего в пепел времени.