Самарянка Фотиния

Всё с утра не ладилось, валилось из рук, проливалось, кололось.
Соседки вслед обсуждали, не понижая голос:
Мол, пропащая. Семья у ней  не в ладу, и живёт вполсилы.
И она понимала, что люди правы, хоть и невыносимы.

А к обеду ввалился зной, как дурная баба с чужого торга,
И хотелось бы стать иной, да какой — вот только…
Она вырвалась из душного дома, из этого лоскутного ада.
Подхватила кувшины, будто ей за водой надо.

Шла настолько медленно, словно сама дорога сулила счастье.
Это понятно тому, кому хоть раз было некуда возвращаться.
У колодца сидел путник, голубоглаз, от жары иссушён.
Он просил воды, но казалось, что разум его не слушал.
Будто эти глаза говорят с ней сами, и звук не нужен.
«Да, господин, всё не так, и тот, с кем живу, не приходится мне мужем».

Только слова… А за ними? А что за ними?
Смуглая девочка, играющая на шаиишиме,
Никем не любимая, лежащая камнем в дорожном прахе,
Привыкшая засыпать в страхе и просыпаться в страхе.

Что тебе до неё, путник? О, сколько в тебе покоя!
Каждое слово Твоё — звенящее и чужое,
Трепетное, щемящее, как мелодия на свирели.
Будто тебе хватит сердца жалеть ту, которую не жалели.

А потом было много всего, кроме старого дома и уверенности в ночлеге.
Лишь любовь распускала тоненькие побеги,
Обнимала крепче, чем можно обнять руками,
Там, где раньше душа и сердце являли камень.

А потом наступила правда, как месяц нового урожая.
Эта правда вела вперёд, вскрывая и обнажая,
Приучая идти через липкий зной, через колкий ветер,
Не боясь, даже если идти одной в направлении смерти.

И однажды жизнь сделает круг и опять замкнётся
И толкая в спину  ее поведут к колодцу.
Над колодцем — солнце, у колодца — хрупкая зелень.
И другим не видим за спинами ротозеев:
Будет Тот, с Кем не страшно, с кем даже не больно будет
Падать вместе, скользя по камню до самой глубины.
Дальше — всплеск, невозможность крика и мука злая.
А потом она вынырнет в жизнь иную, иного края,
Где вовек не иссякнет вода живая…