Адесские расказы

Однажды Моша раздобыл где-то тромбон — по его словам, «редкий экземпляр, почти антиквариат». И тут же решил, что это его билет в беззаботную жизнь: надо только Срули его впарить.

Срули как раз сидел на ящике, задумчиво грыз сухарик и смотрел, как пыль танцует в косых лучах солнца. Моша подкрался, торжественно распахнул потрёпанный чехол и выдал:

— Смотри, друг! Инструмент богов! На нём, может, сам великий тромбонист Пых-Пых играл!

Срули прищурился, потрогал мундштук и осторожно спросил:

— А чего он так… свистит?

— Это не свист! — возмутился Моша. — Это обертона! Тонкие вибрации души! Ты просто не понимаешь высокого искусства!

Он схватил тромбон и дунул. Раздался звук, будто кто-то пытался прочистить засорившуюся трубу в старом доме. Срули вздрогнул.

— Знаешь, Моша, — сказал он после паузы, — мне кажется, этот тромбон уже всё высказал, что хотел. И сказал он: «Брось меня в реку».

Но Моша не сдавался. Он начал крутить вокруг Срули, размахивая инструментом и расхваливая его достоинства: мол, и раритет, и с историей, и вообще «на блошином рынке за него три мешка картошки дадут».

— Ладно, — вздохнул Срули, — давай по-честному. Что с ним не так?

Моша помялся, потом шёпотом признался:

— Ну… он немного… испорчен. Чуть-чуть. Совсем капельку.

— «Чуть-чуть» — это когда клапан заедает, а не когда он сам по себе поёт «ой-ё-ёй» без твоего участия!

В итоге Срули всё-таки купил тромбон. Но не ради музыки. Он решил, что такой инструмент отлично подойдёт, чтобы отгонять особо назойливых голубей с крыши. А Моша остался доволен: сделка состоялась, искусство нашло своего ценителя, а главное — теперь можно было честно говорить, что он не просто продал сломанный тромбон, а подарил ему новую жизнь.


Моша и Срули сидели на той самой скамейке, где раньше обсуждали тромбон, и глядели на унылый фасад банка.

— Слушай, — шептал Моша, нервно теребя пуговицу, — а если нам не дадут? У нас же ни справки, ни стажа, ни даже нормального поручителя…

Срули вздохнул, поправил кепку и вытащил из кармана потрёпанный листок.

— А вот тут ты не прав. У нас есть Иван Петрович Какашкин.

Моша уставился на листок, будто на нём было написано заклинание.

— Это что, его паспорт?

— Почти. Это его анкета. И справка о доходах. И характеристика с работы. И даже фото, где он улыбается, будто ему вообще всё нравится.

— Но он же нас не знает!

— Зато он очень ответственный. И у него стабильная зарплата. И самое главное — он даже не поймёт, что это мы.

План был простой, как бутерброд без масла: прийти, улыбнуться, подать документы, где во всех графах — Иван Петрович Какашкин, а в графе «созаёмщики» — Моша и Срули, будто они с Иваном Петровичем лучшие друзья с детства, вместе в походы ходили и ипотеку мечтали взять.

В банке пахло кофе и тревогой. Менеджер, парень с идеально ровной чёлкой, посмотрел на документы, потом на Мошу, потом на Срули, потом снова на документы.

— Так… Иван Петрович Какашкин — основной заёмщик. А вы… вы кто ему?

Моша гордо выпятил грудь.

— Мы — его команда. Его опора. Его… ипотечные братья.

Срули добавил тише:

— Он нам как отец. Ну, не буквально. Но по духу.

Менеджер помолчал. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Но нам нужно подтверждение от самого Ивана Петровича. Он должен лично прийти и подписать согласие.

Моша и Срули переглянулись. В их взглядах читалось: «Мы не думали, что придётся заходить так далеко».

— Конечно! — выпалил Моша. — Он сейчас в пробке. Но обязательно приедет. Через… ну, скажем, через три дня.

— Или пять, — добавил Срули.

— Или неделю, — подхватил Моша.

Менеджер снова помолчал, потом закрыл папку.

— Я поставлю заявку в ожидание. Но без подписи Ивана Петровича мы ничего не сможем сделать.

Когда они вышли на улицу, солнце уже садилось, и тени стали длинными и подозрительными.

— Ну что, — пробормотал Срули, — план почти сработал. Осталось только найти Ивана Петровича Какашкина и объяснить ему, что он теперь наш ипотечный отец.

Моша почесал затылок.

— Главное, чтобы он не спросил, зачем нам вообще ипотека. А то придётся рассказывать про мечту о квартире с видом на голубей.

И они пошли по улице, каждый думая о своём: Моша — о том, как красиво будет звучать «мы купили квартиру в ипотеку», а Срули — о том, что, может, лучше было бы просто накопить на новый чехол для тромбона.

Моша и Срули стояли у лотка с овощами, щурились на солнце и чесали затылки.

— Слушай, — шептал Моша, поглядывая на гору огурцов, — берём двадцать. По дешёвке. А потом… потом продадим тридцать.

Срули нахмурился:

— Как это тридцать, если мы купим двадцать?

— А вот так! — Моша хитро подмигнул. — Мы их… умножим.

И они купили двадцать огурцов — зелёных, пупырчатых, пахнущих летом и надеждой. Сложили в сетку, взвалили на плечо и пошли искать удачу.

Сначала дело шло туго. Прохожие качали головами: «Да у нас дома своих огурцов целая банка!» Моша вздыхал, Срули поправлял сетку, и казалось, что бизнес вот-вот рухнет под тяжестью несбывшихся мечтаний.

Но тут мимо пробежал соседский пёс, схватил один огурец и умчался, хрустя на ходу. Моша посмотрел ему вслед, потом на сетку, потом на Срули — и вдруг просиял.

— Видишь? — зашептал он. — Это знак! Рынок сам регулирует предложение!

Срули только вздохнул, но спорить не стал.

А потом к ним подошла тётя Рая — женщина с характером и пустым ведром.

— Огурцы есть? — строго спросила она.

— Есть! — выпалил Моша. — Свежие! Хрустящие! С историей!

— Сколько?

Моша глянул на Срули, тот едва заметно кивнул.

— Тридцать рублей за штуку!

Тётя Рая прищурилась, будто проверяя, не шутит ли он. Потом хмыкнула:

— Ладно. Беру все.

Моша и Срули переглянулись. В их глазах читалось: «Мы это сделали!»

— Все… сколько их у вас?

Тут Моша чуть не споткнулся. В сетке-то было двадцать. Но от волнения язык сам собой выдал:

— У нас… тридцать! Специально для вас!

Тётя Рая снова хмыкнула, будто знала, что тут что-то не так, но решила не докапываться.

— Держи ведро, — сказала она, протягивая его Моше. — Насыпай.

И Моша насыпал. Двадцать огурцов легли в ведро, а ещё десять… ну, скажем, появились из воздуха — так убедительно он махал руками и рассказывал про особый сорт «хруст удачи», что даже Срули почти поверил, что их и правда тридцать.

Когда тётя Рая ушла, звеня монетами в кармане, Моша и Срули сели прямо на тротуар, достали один огурец и поделили пополам.

— Знаешь, — пробормотал Срули, хрустя, — мне кажется, мы не столько огурцы продали, сколько истории.

Моша кивнул, глядя, как солнце садится за крыши домов.

— Зато теперь мы знаем главное правило торговли: если веришь, что у тебя тридцать огурцов — значит, их тридцать. Даже если на самом деле двадцать.

И они сидели, ели огурец и думали о том, что завтра можно попробовать продать сорок помидоров. Или хотя бы тридцать девять.

После истории с огурцами Моша и Срули решили, что они теперь настоящие воротилы рынка.

— Слушай, — зашептал Моша, когда они доели последний огурец и уставились на пустую сетку, — а что ещё можно продавать?

Срули почесал затылок.

— Да всё, наверное. Главное — правильно подать.

Моша прищурился, будто в голове у него щёлкнул какой-то особый рычажок.

— А совесть? — выдал он вдруг.

Срули даже отшатнулся.

— Ты чего? Какую совесть?

— Ну, свою. Или твою. Или пополам. Мы же партнёры.

— Моша, — вздохнул Срули, — совесть не продаётся.

— Продаётся, — упрямо кивнул Моша. — Просто никто не умеет её правильно предлагать. Надо вывеску повесить: «Совесть, свежая, только сегодня!»

Они сели на бордюр и стали думать, как это устроить. Моша хотел написать на картонке «Совесть — дёшево, без очереди», а Срули всё качал головой.

— Знаешь, — сказал он наконец, — если её и правда продавать, то она стоит дёшево. Потому что её легко отдать. Проще, чем огурец. Огурец хоть в руки взять можно, пощупать, понюхать. А совесть… она вроде и есть, а вроде и нет. И как только начинаешь думать, не скинуть ли её за пару монет — она сама собой куда-то девается.

Моша помолчал, потом тихо спросил:

— То есть получается, её продать-то проще простого… но и цена ей — копейка?

— Ага, — кивнул Срули. — Потому что без неё потом самому с собой неинтересно. Ни огурцы считать, ни планы строить. Даже мечтать не о чем.

Моша посмотрел на пустую сетку, потом на Срули, потом снова на сетку.

— Ладно, — пробормотал он. — Тогда не будем. Пусть остаётся. Вдруг пригодится, когда помидоры продавать пойдём.

И они пошли дальше по улице, уже не думая про бизнес, а просто шагая рядом, будто самое важное в этом деле — чтобы кто-то шёл рядом и напоминал, где граница, за которую лучше не заходить.


Моша и Срули сидели на своём любимом углу, где раньше торговали огурцами, и глядели на пышный фикус, который им достался почти даром — бабушка с третьего этажа сказала: «Заберите, а то он мне весь подоконник занял».

— Слушай, — зашептал Моша, потирая руки, — а ведь это золотая жила!

Срули покосился на растение.

— Это фикус. Его и даром не берут.

— А мы скажем, что это кактус! Редкий. Пустынный. Только что из Сахары.

Срули вздохнул, будто уже предчувствовал, чем всё кончится.

— Моша, у него листья. Большие. Зелёные. Это как сказать, что кот — это страус.

— Зато какой маркетинговый ход! — не сдавался Моша. — «Кактус для занятых людей: не надо поливать, сам растёт!»

В итоге они всё-таки вытащили фикус на рынок, поставили на ящик, присыпали землю песком для антуража и повесили табличку: «Редкий кактус „Сахара-люкс“, выживает в любых условиях».

Первой подошла тётя Зина — женщина суровая, с хозяйственной сумкой и взглядом, от которого вяли даже магазинные помидоры.

— Кактус, говорите? — протянула она, подозрительно тыкая пальцем в лист. — А чего он мягкий?

Моша тут же выпалил:

— Это особенность сорта! Он… адаптивный. В пустыне становится колючим, а в квартире — дружелюбным. Чтобы не царапать детей.

Тётя Зина прищурилась, будто пыталась разглядеть в этой логике хоть крупицу здравого смысла.

— И сколько?

— Двести рублей! — выпалил Моша.

— Сто, — сухо сказала тётя Зина.

— Сто пятьдесят! — Моша уже мысленно тратил эти деньги на новый чехол для тромбона.

— Сто. И то из жалости к вам.

Срули молча кивнул: сделка состоялась. Тётя Зина забрала «кактус», а Моша с Срули остались стоять, глядя, как она уходит, крепко прижимая горшок к груди.

Когда она скрылась за углом, Срули тихо спросил:

— Думаешь, она правда поверила?

Моша пожал плечами.

— Главное, что купила. А там… пусть сама разбирается. Может, он и правда в её квартире колючки выпустит.

Но Срули только покачал головой.

— Знаешь, Моша, — пробормотал он, — продавать фикус как кактус — это одно. А вот продавать чужую веру в чудо — совсем другое. И стоит это дёшево. Очень дёшево.

Моша помолчал, потом медленно снял табличку и скомкал её.

— Ладно. В следующий раз будем продавать что-нибудь простое. Без обмана. Хоть те же огурцы. Они хоть и не волшебные, зато честные.

И они пошли прочь от лотка, оставив позади песок, пустую табличку и ощущение, что сегодня заработали не столько денег, сколько уроков.


Моша и Срули стояли у своего лотка, который с каждым днём всё больше напоминал музей сомнительных чудес: тут и «кактус»-фикус, и тромбон с характером, и огурцы, которые будто сами себя пересчитывали.

А теперь перед ними смирно стоял меринос — пушистый, добродушный, с видом существа, которое вообще не понимает, во что его втягивают.

— Смотри, — шептал Моша, тыча пальцем в мериноса, — это не просто овца. Это… Индрикс! Великий Индрикс-зверь!

Срули закатил глаза.

— Моша, это меринос. У него даже рогов нет. Он выглядит так, будто всю жизнь только и делал, что ел травку и думал о смысле бытия.

— Именно! — возбуждённо кивал Моша. — Потому что он скрывает свою силу! Индрикс — он ведь не напоказ себя выставляет. Он… скромный гигант. Подземный царь зверей, который решил пожить среди людей.

Срули вздохнул и поправил табличку, на которой дрожащей рукой было выведено: «Редкий зверь Индрикс, единственный в мире, проявляет силу только в полнолуние».

— И сколько мы за него хотим? — спросил Срули без особой надежды.

— Пятьсот рублей! — выпалил Моша.

— За овцу?

— За Индрикса!

Первым подошёл дядя Боря — человек бывалый, видавший и козлов в пальто, и кроликов в цилиндрах. Он долго смотрел на мериноса, потом на табличку, потом снова на мериноса.

— Так это овца, — наконец произнёс он.

Моша тут же выстроил защитную линию обороны.

— Это метаморфоза! — заявил он с таким видом, будто только что изобрёл науку. — Он сейчас в переходной фазе. Днём — пушистик, ночью — могучий Индрикс. Вы его домой заберёте, а в полночь — бац! — он рогами потолок пробьёт!

Дядя Боря почесал подбородок.

— А если не пробьёт?

— Тогда… тогда это значит, что в вашей квартире энергетика неподходящая. Ему простор нужен. Степь. Ветер. Одиночество великого зверя.

Дядя Боря хмыкнул, покачал головой и ушёл, бормоча что-то про «этих ребят с лотка».

Потом подошла девочка лет семи с огромными глазами.

— Он правда Индрикс? — тихо спросила она.

Моша тут же сменил тактику: вместо напора — святая искренность.

— Правда, — прошептал он, наклонившись к ней. — Но он очень тихий. Не любит шума. И если ты будешь с ним добрым словом разговаривать, он тебе тайны земли расскажет.

Девочка посмотрела на мериноса так, будто уже слышала эти тайны.

— Я бы его взяла… но у нас дома кот. Он всё грызёт.

— Тогда не надо, — неожиданно твёрдо сказал Срули. — Индриксу нужен покой. Пусть лучше тут побудет.

Девочка кивнула, будто это было самое разумное решение в мире, и ушла, оглядываясь на мериноса до самого поворота.

Когда она скрылась из виду, Моша повернулся к Срули.

— Ты зачем её отговорил? Могли бы продать!

— Не могли бы, — спокойно ответил Срули, гладя мериноса по мягкой шерсти. — Нельзя продавать чудо тому, кто в него по-настоящему верит. Это как совесть — продать легко, а стоит дёшево. И послевкусие горькое.

Моша хотел было возразить, но посмотрел на мериноса — тот стоял, слегка наклонив голову, будто тоже ждал, что ему скажут.

— Ладно, — буркнул Моша после паузы. — Пусть остаётся. Будем его… экспонатом держать. Без продажи. Просто чтобы люди подходили, смотрели и думали: а вдруг и правда Индрикс?

И они так и оставили мериноса на лотке — не как товар, а как маленькое чудо, которое не обязано никому ничего доказывать. А если кто-то спрашивал: «Это правда Индрикс?» — Срули отвечал:

— Если хочешь верить — пусть будет Индрикс. А если нет — просто хорошая овца. И то, и другое — правда, смотря кому что ближе.

Моша и Срули сидели на своём привычном углу, подпирали спиной старый ящик и смотрели в небо, где самолёты чертили белые линии, будто кто-то рисовал планы на счастливую жизнь.

— Знаешь, — протянул Моша, тыча пальцем в очередной самолёт, — а ведь люди просто так летают. Туда-сюда. В Абу-Даби, в Париж, в любую точку. А мы тут сидим.

Срули вздохнул:

— Потому что билет стоит как три наших лотка вместе с фикусом, тромбоном и мериносом.

Моша прищурился. В его голове щёлкнуло что-то опасное.

— А если не платить? — выдал он.

Срули даже приподнялся.

— Ты что, предлагаешь в багажном отсеке ехать?

— Не-а. Умнее. Надо просто… убедить систему, что мы ей нужны. Что без нас в Абу-Даби никак.

И они придумали план. Назывался он «Мы — посланники дружбы народов».

Сначала они сделали бейджики: «Моша — посол доброй воли», «Срули — хранитель культурных связей». Потом нашли в старом журнале карту Абу-Даби и обвели красным три места: мечеть шейха Зайда, Ferrari World и какой-то случайный рынок, который им просто понравился картинкой.

— Вот, — кивал Моша, размахивая картой. — Мы должны туда попасть. Это миссия.

В аэропорту они подошли к стойке регистрации с видом людей, у которых нет времени на формальности.

— Мы в командировке, — важно заявил Моша. — От министерства… ну, скажем, улыбок и рукопожатий.

Девушка за стойкой посмотрела на них так, будто видела этот номер уже тысячу раз.

— У вас билеты есть?

Срули шагнул вперёд и выдал самое честное, что мог:

— Нет. Но у нас есть идея. И энтузиазм. И… мы можем спеть.

Он и правда запел — что-то про дальние страны и ветер, который зовёт. Моша подхватил припев, и получилось так неумело и искренне, что даже суровый охранник у рамки чуть не улыбнулся.

Но билеты им всё равно не дали.

Тогда они пошли другим путём — в зону ожидания, где сидели пассажиры с посадочными талонами и грустными лицами людей, которые слишком много заплатили за полёт. Моша и Срули встали рядом с табло и начали громко обсуждать «стратегические вопросы дружбы», время от времени поглядывая на объявления рейсов.

К ним подошёл мужчина в лёгкой рубашке, с чемоданом на колёсиках и усталыми глазами.

— Ребята, вы тут выступаете или… потерялись?

Моша тут же схватил его за рукав (вежливо, почти по-дружески):

— Мы не потерялись! Мы ищем единомышленников. Людей, которые верят, что мир держится на разговорах и случайных встречах.

Мужчина помолчал, потом хмыкнул:

— Ну, я верю, что он держится на кофе и пересадках. Но ладно. Чем могу помочь?

И тут Срули выдал то, что давно крутилось у него на языке:

— Помогите нам просто увидеть Абу-Даби. Хоть краешком глаза. Хоть из иллюминатора. Мы не будем мешать. Мы даже сидеть будем тихо.

Мужчина снова помолчал. Потом достал телефон, что-то быстро набрал и сказал:

— Есть один вариант. Я лечу в Абу-Даби по работе. У меня корпоративная программа — можно добавить гостя. Но только одного.

Моша и Срули замерли.

— Одного? — прошептал Моша.

— Да. Так что решайте. Кто из вас готов стать официальным посланником дружбы?

Они переглянулись. И вдруг Моша толкнул Срули в бок:

— Ты. Ты у нас самый честный. Ты даже фикус не смог кактусом назвать без угрызений совести. Пусть это будет твоя миссия.

Срули хотел возразить, но увидел в глазах Моши что-то такое, чего раньше не замечал — гордость и лёгкую грусть от того, что иногда надо отпускать друга вперёд.

— Ладно, — тихо сказал Срули. — Я полечу. Но только если ты пообещаешь, что будешь тут, на этом углу, и будешь рассказывать всем, как один из нас всё-таки добрался до Абу-Даби.

Моша кивнул, сглотнул и протянул руку.

— Договорились.

И Срули улетел. Не бесплатно — мужчина оплатил его билет по корпоративной скидке, почти даром. Но главное — он улетел, потому что кто-то поверил в их нелепую, но искреннюю миссию.

А Моша остался на углу. Он не грустил. Он сел на ящик, достал блокнот и начал писать письма: «Привет, Срули! Сегодня фикус опять пытался притвориться кактусом. Меринос задумчиво смотрел на облака. А я всё жду, когда ты пришлёшь фото из Абу-Даби».

И когда через неделю Срули вернулся с маленькой пальмой в горшке («Это сувенир, но она настоящая!») и кучей историй про мечеть, ветер и людей, которые просто так помогают незнакомцам, Моша только улыбнулся и сказал:

— Значит, не зря мы всё это затевали. Иногда самое дорогое — это не билет, а возможность поверить, что тебя ждут. И что ты кому-то нужен даже в самом далёком Абу-Даби.


Вечер опускался на город, будто накинул на крыши тёмный плащ. Моша и Срули сидели на своём любимом ящике у лотка — рядом дремал меринос, притворяясь то ли Индриксом, то ли просто очень уставшим зверем, а фикус в горшке тянулся к последним лучам солнца, будто надеялся сегодня всё-таки стать кактусом.

— Знаешь, — пробормотал Моша, глядя в сумерки, — а ведь где-то сейчас точно что-то происходит. Не просто так эти тени такие длинные.

Срули хмыкнул:

— Это просто фонари поздно включают.

Но не успел он договорить, как из переулка, будто вынырнув из самой темноты, вышел кто-то… ну, скажем, не совсем обычный.

Он был невысокий, юркий, в длинном пальто, которое развевалось даже там, где ветра не было. На голове у него торчали два аккуратных рога, но так ненавязчиво, что можно было подумать — это заколки. А хвост, тонкий и подвижный, то и дело подметал асфальт, будто подметать ему нравилось больше, чем всё остальное.

— Вечер добрый, — сказал он, слегка кланяясь, и голос у него был такой, будто в нём смешались скрип половиц, шёпот ветра и чей-то тихий смех. — Или уже не добрый? Тут как посмотреть.

Моша замер с открытым ртом. Срули медленно поставил чашку с чаем на ящик и очень спокойно спросил:

— Вы… это… кто будете?

— О, разные люди меня по-разному зовут, — легко ответил незнакомец. — Кто-то — товарищем, кто-то — бедой, а кто-то и вовсе не произносит моего имени вслух. Но для вас пусть будет… ну, скажем, господин Чёрт. Для простоты.

Моша наконец очнулся:

— Чёрт?! Настоящий?!

— Обижаете, — чуть нахмурился гость. — Я не «настоящий» и не «ненастоящий». Я — своевременный. И, кажется, я вам нужен.

Срули прищурился:

— Нам? Мы вроде ничего не заказывали.

— А вот это вы зря. Иногда самое нужное приходит без заказа. Например, шанс. Или испытание. Или просто разговор, который не забудется.

И тут Моша вдруг оживился:

— Слушай, а если ты такой… всемогущий, сделай нам чудо! Пусть фикус прямо сейчас станет настоящим кактусом! С колючками! Чтобы все ахнули!

Чёрт посмотрел на фикус, слегка наклонил голову, будто прислушивался к чему-то внутри растения, и вздохнул:

— Не могу. Чудо — это когда оно изнутри растёт. А не по щелчку. Да и фикусу это не нужно. Он и так прекрасен в своей фикусности.

Срули неожиданно кивнул:

— Вот это ты правильно сказал.

Моша надулся:

— Ну хоть что-нибудь! Хоть монетку из воздуха! Хоть… ну, не знаю, чтобы меринос заговорил!

Чёрт улыбнулся — не зло, а как-то по-свойски:

— Монетку могу. Но она будет медная. И ржавая. И принесёт больше хлопот, чем радости. А мериносу и без слов хорошо. Он мысли читает лучше любого оракула. Просто не торопится их озвучивать.

Срули вдруг спросил совсем другим, тихим голосом:

— А зачем ты пришёл? Честно.

Чёрт помолчал, потом присел на край ящика — аккуратно, будто боялся что-то сломать.

— Честно? Потому что тут… тепло. И люди не притворяются, что им всё равно. Вы вот каждый день пытаетесь продать чудо. То фикус, то мериноса, то себя самих. И пусть у вас не всегда получается — но вы не сдаётесь. А это редкость.

Моша смущённо почесал затылок:

— Да мы просто… жить стараемся. Как умеем.

— Вот именно. А я люблю тех, кто старается. Даже если выходит смешно.

Они посидели в тишине — трое и меринос. Где-то вдали загудел трамвай, фонари наконец зажглись, и тени стали обычными, не страшными.

Потом Чёрт встал, отряхнул пальто и сказал:

— Ладно. Пора мне. Дела. Вечно куда-то тороплюсь, сам не знаю куда.

— Подожди, — вдруг сказал Срули. — Может, чаю? У нас тут немного осталось. И сухарик есть.

Чёрт замер, будто услышал что-то очень важное. Потом мягко улыбнулся:

— Спасибо. Но в другой раз. Сегодня мне надо быть в другом месте. Но знайте: если вдруг станет совсем темно и вы подумаете, что чудес не бывает — вспомните, что кто-то однажды пришёл к вам просто так. И не стал ничего требовать.

И он ушёл — не растворился, не исчез, а просто шагнул в тень переулка и стал её частью, будто так и было задумано.

Когда он пропал из виду, Моша тихо спросил:

— Думаешь, он правда был?

Срули посмотрел на пустую чашку, на мериноса, который вдруг зевнул, будто ничего особенного не произошло, и ответил:

— Был. Или не был. Но разговор-то остался. И тепло осталось. А это уже чудо.

И они сидели ещё долго, пока совсем не стемнело, и думали о том, что иногда самое странное приключение — это просто вечер, когда кто-то пришёл и сказал: «Вы стараетесь. Это важно».