Глава 29. 30. 31. 32. 33. 34

Глава 29. Опасный приют

Ещё заря не тронула небес,
Карл пробудился в тишине полночной.
Свеча зажглась, как маленький навес,
И в дневнике он вывел почерк точный.
Тревога в сердце, словно тень в лесу,
Он пишет про душевную красу,
Про то, что мир без Феликса пустой,
И нет опоры в жизни непростой.

«О, Феликс! Где ты? Кто теперь наставит?
Кто даст совет и мудрость, и тепло?
Твой опыт жизнь мою уже не правит,
И на душе тоскливо и светло».
Так Карл писал, вверяя всё бумаге,
Ища в словах хоть капельку отваги.
Он вспоминал наставника черты,
Среди холодной, мёртвой пустоты.

Он строки нежные своей любимой маме
И тётушке в тетради посвятил.
Они сияли в этой скорбной драме,
Давая юноше немного новых сил.
Он верил: их молитвы и забота
Уберегут от злого поворота.
Закончив труд, он книгу затворил
И в путь-дорогу снова поспешил.

Сгустился вечер. Путь его далёкий
Привёл в трактир, где шум и теснота.
Там Карл присел, усталый, одинокий,
Где пахнет элем и царит тщета.
Заказан ужин, скромное вино,
В окно глядело тёмное пятно.
Он лишь хотел забыться и поспать,
Чтоб завтра снова в путь свой зашагать.

Но вдруг к нему подсели двое сразу,
С улыбкой хитрой, в шляпах набекрень.
Один назвался Клодом по рассказу,
Другой — Рене, как призрачная тень.
Они заговорили о делах,
О дальних странах и о чудесах.
И стали Карлу кубки подносить,
Чтоб гостя дорогого угостить.

Вино лилось, и разум затуманился,
За кубком кубок — Клод не уставал.
Карл хохотал и низко им кланялся,
Пока в тумане мир не задрожал.
Рене шептал, а Клод всё наливал,
И юноша контроль свой потерял.
В дешёвом кабаке, среди чужих,
Он пьян заснул в объятиях лихих.



Глава 30.  Золотой луидор

Проснулся Карл в пыли, вблизи трактира,
В висках стучит тяжёлый молоток.
Исчезли деньги — нет в карманах мира,
Лишь горечи несвоевременный глоток.
Но, слава Богу, дневник его при нём,
И карандаш английский под ремнём.
Он осмотрел себя — помятый вид,
А в голове всё тот же шум гудит.

Он встал, шатаясь, на ноги едва,
Но вспомнил хитрость, что его спасла.
Хоть от вина кружилась голова,
Надежда в сердце снова расцвела.
Снял башмак левый, пятку обнажил,
Где золотой он бережно хранил.
Один луидор — сияющий герой,
Вернул ему и радость, и покой.

В тот самый дом, где пил он накануне,
Зашёл наш Карл, чтоб сытно пообедать.
Забыв о Клоде, о хмельном безумье,
Решил он больше горя не отведать.
Купил еды, набрался новых сил,
И путь свой дальше бодро возобновил.
Луидор в руке — как верный щит и меч,
Чтоб честь свою и жизнь свою сберечь.

Дорога вдаль тянулась бесконечно,
Но сзади слышен топот и призыв.
Повозка едет, пыль летит беспечно,
И Карл вскочил, дыханье затаив.
Он руку поднял, кучера просил,
Чтоб тот его немного подвезти решил.
Два ливра предложил за путь,
Чтоб на досках повозки отдохнуть.

Скрипели спицы, лошади бежали,
Мелькали рощи, нивы и поля.
Они вдвоём по тракту проезжали,
Под ними пела древняя земля.
Повозчик молча правил на восток,
Пока не вышел путешествия срок.
А солнце низко к лесу опускалось,
И небо красным светом заливалось.

В деревне тихой, бедной и простой,
Остановился старый экипаж.
Повозчик скрылся за лесной чертой,
Закончив этот краткий репортаж.
Простился Карл, сошёл на мягкий луг,
Где тишина царила лишь вокруг.
Закат угас, и в сумраке ночном
Он стал искать свой временный приют.


Глава 31. Тень под уютным кровом

В деревне тихой, в сумерках глубоких,
Карл постучался в старый, низкий дом.
Устал он от дорог своих далёких,
Мечтая лишь о крове и былом.
Ему открыла добрая старушка,
В чепце нарядном, милая душой,
Чуть сгорблена, как древняя игрушка,
Но взгляд её светился добротой.

Он рассказал, что путь держит в Марсель,
Что нет угла, где голову склонить.
Марион впустила: «Вот твоя постель,
Мы рады гостя в доме приютить!»
И крикнула: «Жанетта, дорогая!
Накрой на стол, скорее поспеши!»
И вышла дева, юностью сияя,
С улыбкой чистой, светлой для души.


Худенькая, быстрая Жанетта
Расставила приборы на столе.
Марион ждала от юноши ответа,
О жизни, о скитаньях на земле.
И Карл заговорил: «Я из Марселя,
Родился там ещё до злой чумы.
Но тётушка, спасти меня желая,
Укрыла от безжалостной зимы.

Матильда мне велела уезжать,
К родне далёкой, в шумный наш Париж.
Мне было семь, когда пришлось бежать,
Туда, где блеск и копоть серых крыш.
Там стал я учеником у Феликса,
Великого и мудрого творца.
Но рок настиг его, как тень из леса,
И я лишился доброго отца.

Его убили…» — Карл глаза склонил,
Скрывая правду страшную в груди.
О том, кто жизнь наставника прервал,
Он промолчал, оставив позади.
Марион и внучка, затаив дыханье,
Смотрели на него, едва дыша.
Для них то имя — высшее признанье,
В нём пела просвещённая душа.

«Ученик Феликса у нас в гостях!» —
Шептала Жанетта, глядя на него.
В простых сердцах, в восторженных речах
Не видели они здесь ничего,
Что могло б выдать тайную тревогу.
До поздней ночи длился разговор,
Пока луна не вышла на дорогу,
Глядя на спящий и уютный двор.

Жанетта постелила мягкий лён,
Улыбку подарила на прощанье.
И Карл уснул, покоем окружён,
Забыв на миг про горе и терзанье.
Старушка и девица улеглись,
В доме затихли звуки и шаги.
Лишь звёзды в небесах опять зажглись,
Стирая все обиды и долги.


Глава 32.Обретённая честь

Проснулся Карл. В окно влетало солнце,
Жанетта прибиралась поутру.
Свет золотой струился сквозь оконце,
Играя нежно тенью на бору.
Она ему с улыбкой поклонилась,
Сказала: «С добрым утром, милый гость!»
Душа его как будто осветилась,
Забыв про горе и былую злость.

Она его позвала за собою,
Где очага горел уютный свет.
Там бабушка с седою головою
Сидела, кутаясь в старинный плед.
Подала миску, трапезу делила,
Смотрела мудро на его лицо.
И речь свою неспешно заводила,
Выходя с ним мыслью на крыльцо.

«Мы бедные крестьяне, — так сказала, —
В дорогу дать нам нечего тебе.
Но я свату когда-то помогала
Месье Менье в его крутой судьбе.
Он мельник здесь, богатый и почтенный,
Пойду к нему, словечко замолвлю.
Там заработаешь ты грош нетленный,
Твою я просьбу делом утолю».

Карл согласился с радостью большою,
Старушка в путь отправилась тотчас.
Жанетта тоже с лёгкою душою
К подруге убежала в этот час.
Остался Карл один в притихшем доме,
О милой деве думал он тайком.
В сердечной неге, в сладостной истоме,
Мечтал о ней, забыв о всём другом.

Он чувствовал: она ему по нраву,
Но как признаться — он того не знал.
А ведь Жанетта, видя его славу,
Влюбилась сразу, как он в дом попал.
Достал дневник, чтоб мысли успокоить,
Стал записи листать своей рукой.
Хотел он жизнь свою теперь устроить,
Найти в труде надежду и покой.

Листнул страницу — и застыл в мгновенье,
Глазам своим не веря в тишине.
Там грамота — его происхожденье,
Что он считал погибшей на войне.
Он знал всегда, что род его почтенный,
Что мелкий дворянин он по отцу.
Но документ, казалось, сокровенный
Давно пропал, не подходя к венцу.

«Филипп, Божьей милостью владыка, —
Читал он строки, полные огня, —
Всем подданным, от мала до велика,
Приветствие Мы шлём в сиянье дня.
Величие Короны в том и зримо,
Что Мы даём почести тем сердцам,
Кто верно служит Нам неутомимо,
Подобно доблестным своим отцам.

Узнали Мы, что Шарль Мортен, наш воин,
В боях с Испанией явил свой пыл.
Он звания высокого достоин,
Полковника он в плен захватил.
И крепость взял он силою отряда,
Проявив храбрость, верность и успех.
За то ему — великая награда,
Пример достойный и благой  для всех.

Мы возвели его в дворянство ныне,
Чтоб сын его и весь Мортенов род
Владели землями в своей гордыне,
Не зная тягот, пошлин и забот.
Освобождаем их от всех налогов,
От тальи и от сборов соляных.
Пусть среди многих жизненных порогов
Не будет больше трудностей земных.


И герб Мы жалуем: на поле синем
Златая шпага в столб смотрит прямо.
Мы этот знак вовеки не отринем,
Пусть светит он торжественно и ясно.
Три звёздочки серебряных в вершине
Пусть украшают перстни и дома.
В его потомстве, в доблестном сыне
Пусть не иссякнет мудрость и ума.»

Карл трепетал. Он знал о чести рода,
Но думал — право предков сожжено.
Что он теперь — лишь сын простого сброда,
И имя в прах веками вметнено.
Но вот она! Бумага уцелела!
Он — дворянин, он Мортен, он герой!
И сердце в нём от счастья запело,
Готовое на подвиг и на бой.


Глава 33. Горькое величие

Арман де Ларош в поисках томился,
Убийцу злого жаждал он найти.
В делах и мыслях разум замутился,
Не видел он иного впредь пути.
И вот из стен далёкого Марселя
Пришло письмо, нежданное совсем.
Судьба как будто стала к нему ближе,
Желая разрешить гору проблем.

Раскрыл пакет — и замер в изумленье:
Там копия дворянских прав была.
В его душе возникло лишь сомненье,
И память в бедность горькую вела.
Он жил в Париже бедно, в старом доме,
Считал себя ничтожным бедняком.
А тут — диплом, в торжественном объёме,
Гласит, что знатен он своим отцом.

Но следом и вторая весть пришла из юга,
Писал де Валанс, знатный чин округи,
О том, что Карл исчез в густой мгле.
Герцог Анри, что городом владеет,
Обшарил каждый угол и причал.
Никто найти беглеца не сумеет,
Марсель о Карле грозно промолчал.

А Карл ведь был дворянин Марселя,
Его семью там знали многие давно.
Но скрылся он, как тень средь карусели,
Исчез бесследно, как в реке зерно.
Арман вздохнул: «Опять одна преграда,
Опять судьба играет злую роль».
Ему теперь одна лишь есть отрада —
Смирить в груди клокочущую боль.

Он ищет тех, кто Батиста сгубил,
Соседка ведь клялась на той неделе:
Их трое было, след их не остыл,
Они в ночи к его дверям летели.
Этьен уже в сырой земле гниёт,
Но двое живы, бродят где-то рядом.
Арман их след по запаху найдёт,
Окинув мир своим суровым взглядом.

От вечных дум и стресса векового
Здоровье стало быстро увядать.
Лицо бледнело, не было живого
В глазах, что разучились крепко спать.
Болезнь в груди змеёю притаилась,
И кашель бил порой, как молоток.
Но воля в нём ничуть не изменилась,
Он пил страданий горестный поток.

Он не смотрел на немощь и на боли,
Вперёд летел, забыв про свой покой.
В плену своей тяжёлой, горькой доли,
Ведомый лишь местью и тоской.
Пусть дом беден, пусть тело изнывает,
Арман де Ларош не свернёт назад.
Пока огонь в душе его пылает,
Он будет гнать убийц в кромешный ад.
Глава 34. Недуг мстителей

Люсьен и Гаспар впали в злую печаль,
На сердце у них лишь глухая тоска.
И жизнь их теперь тяжела и горька.
Этьен сам себя погубил, не стерпел,
Чтоб тайну друзей палачам не отдать.
Таков его горький и страшный удел —
В могиле холодной безмолвно лежать.

А Карл убежал, не оставив следа,
И руки опустились у верных друзей.
Пришла в их приют роковая беда,
Не видно впотьмах путеводных огней.
Бессилье сжимает их души в тисках,
Ни мести, ни правды теперь не найти.
Лишь горечь застыла на бледных устах,
И тернии только на длинном пути.

«Почтим же мы Феликса память святую!» —
Решили они, подавляя свой вздох.
Чтоб имя его сквозь эпоху пустую
Пронёс в своих песнях коварный чертог.
На памятник пышный монеты собрать
Задумали двое в полночный свой час.
Чтоб камень умел о герое вещать,
Когда огонёк его жизни погас.

В Версале, где блеск и величие трона,
Король услыхал о затее такой.
Для славы державы и блеска короны
Проект утвердил он державной рукой.
Монарх повелел: «Быть надгробью в саду,
Пусть зодчие чертят искусный чертёж!»
И кликнули клич, отводя тем беду,
Чтоб каждый принёс свой серебряный грош.

Посыпались деньги в казну понемногу,
Народ отозвался на звучный призыв.
Готовят для Феликса к небу дорогу,
Печальный и гордый почуяв порыв.
Люсьен и Гаспар, хоть в душе и разбиты,
Смотрели, как строится памяти храм.
Пусть старые счёты ещё не забыты,
Но памятник станет ответом ветрам.