Романтики и Философы

СВИСТЕЛКА

Я дворы обошёл, я на всех качелях
посидел, покатался и так и сяк.
Не хотел, но спугнул воробьёв кочевье,
посмотрел, как вверху облака висят...

Вроде всё на местах, только грустно очень
и пронзительно просто и так светло...
У Тебя на ладони, Владыко, Отче,
и пространство, и я, и пустырь с ветлой.

Так бывает, что жизнь не сложней безделки,
но становится узок любой закон.
Вот стою перед небом, в руках свистелка –
то ли птица какая-то, то ли конь...

Личный опыт и старость приходит позже,
но однажды, дворовых сверчков смутив,
как сумею, (а я постараюсь, Боже),
насвищу на глиняшке один мотив.

Ну, а собственно, что ещё больше надо,
разве... выйти на улицу поутру
и понять, ощущая поток прохлады –
я играл – и услышал Господь игру.

ОДИН ЛИ Я

Один ли я? Не знаю, знаю только,
что облака плывут и тихо тают,
что есть заката флейта золотая,
а ночью в небе ледяная долька...

Но этого достаточно; вот ветер
принёс из леса горечь и прохладу,
и я поверил: так, наверно, надо,
чтоб на вопрос никто мне не ответил.

Уже звучит сквозь розоватый воздух,
полоска невозвратного заката
и понимаешь – жизнь не виновата,
что умирает рано или поздно.

Непрочный мир любимей и дороже,
он обречён лучиться светлой болью,
Один ли я наедине с собою?
Кто на любовь мою ответить сможет?

А в небе воздух зримый и пьянящий
меж мной и белым пламенем Венеры...
Один ли я? – вопрос, конечно, веры,
Но с ней – тоски расплавленной над чащей.

ХОЧЕТСЯ

Хочется, хочется где-то на улице
деревцем маленьким тихо стоять.
Видеть, как люди бегут и волнуются,
а самому не бежать, не бежать.

Просто расти, ни о чем не заботиться.
Не воевать, не бороться, не быть
бешеным всадником в суетной коннице.
Хочется просто молчать и любить.

Мирно смотреть, как проходят столетия.
Чувствовать промысел, все понимать,
как понимают святые и дети. И...
сколько ни прожито, не умирать.

Хочется, хочется, вряд ли получится.
Скачет ребенок – и завидно мне.
Видит он жителей, видит он улицы
в невыразимом весеннем огне.

Мартовский воздух, чуть пьяный, качается.
Мне бы печали, заботы забыть.
Всякое в жизни бывает, случается.
Лучшее – просто молчать и любить.

***

Я наверно когда-то пойму
пух плывущий, пространство, машины,
что пока неподвластно уму –
тополя, отрешённость, вершины.
Здесь ли будет дано мне понять
или это случиться за гранью?
Я не знаю. Опять и опять,
как слепой, прикасаюсь сознаньем.
Осязаю, как пальцами рук,
нечто сущее, там, за пределом.
Вижу я – огибает паук
самолёт нарисованный мелом.
Белым пухом засыпало пруд
и базар воробьиный под клёном.
Этот мирный щемящий уют,
этот воздух полуденный, сонный.
Я наверно пойму, не теперь,
пух плывущий, прохожих, трамваи.
Словно есть приоткрытая дверь,
я уже... я почти понимаю.

***

Мне близки: Апухтина печаль
И банальности, и многословье,
И цыгане, и ямщик, и даль –
Безыскусность пополам с любовью.

Знаю я в поэзии слова
Тихие, как тающие льдинки,
Грустные, как желтая листва
На осенней шелковой тропинке.

Чуточку небрежен мой талант.
Мастерство, как песня, простодушно.
Я, как старомодный музыкант,
Но зато мне музыка послушна.

Как цветок линялый, мой романс
Склеен плохо из газет старинных.
Много в нем и лени и жеманств,
Но немало также звуков дивных.

Век давно привык не замечать
Наше с сумасшедшинкой сословье –
Всех, на ком Апухтина печать,
И кому не вредно многословье.

***

А запомнится жизнь по какой-то безделке.
По крапиве, пронизанной солнцем насквозь.
По осколку старинной фамильной тарелки,
что однажды в земле раскопать довелось.

Так случилось: я шёл, возвращаясь с работы,
мимо крытого рынка, исписанных стен.
И внезапно я понял, почувствовал что-то
уперевшись, как в смерть, в молодую сирень.

Я стоял и смотрел на соцветья сирени,
на движение листьев, и гроздьев резьбу.
Я рассматривал жилки, просветы и тени.
И увидел я жизнь и увидел судьбу.

Каждым камешком, пятнышком, очень подробно,
как в последний момент, я почувствовал мир.
И припомнил, как крошками булочки сдобной
голубей у пустого фонтана кормил.

Вспомнил поезд, бегущий по рельсам куда-то,
на который с моста неотрывно смотрел.
Вспомнил церковь на улочке возле Арбата.
На асфальте рисунок... оставленный мел.

И открылись глубины, пути и маршруты.
Где-то в детстве моем улыбнулась мне мать.
Жизнь вмещается в отзвук, в крупинку минуты,
за которую сможешь себя осознать.