Мадмас. Зарисовки из детства

САМОВАР 
Пригородные вагоны с узкими окошками. Их можно увидеть в документальной хронике и в старых художественных фильмах. Они отслужили своё и ушли в небытие, вместе с тяжело сопящими, выпускающими пар паровозами.
Страничка из детства. Первое осознание того, что война – это беда.
Что это больно и страшно.
Едем с мамой в пригородном поезде. В Мадмас.
В вагоне по проходу, гремя и отталкиваясь колодками, передвигается безногий инвалид на низкой тележке-платформе на колесиках.
Помню, была поражена, увидев это «туловище» в черном, залоснившемся до блеска ватнике-фуфайке… не человек даже, а всего лишь п о л о в и н к а   человека. Лицо его было одутловатым и нечистым, всё в черных пороховых пятнах и точках.
А мама, как многие в вагоне, достала из сумки кошелек и протянула ему денежку.
Потом объяснила мне, что дядя воевал на войне, горел в танке и в бою потерял ноги. Спустя много лет я узнала, как страшно и каким точным словом называли таких калек. Самовар.

МАДМАС. САНДАЛИКИ.
В детстве новые кожаные сандалики были праздником и пахли необыкновенно.
Летом меня иногда отправляли к бездетным тете Нюре и дяде Павлику. Тетя Нюра только звалась тетей, а по возрасту больше годилась в бабушки.
Раньше мы жили в этом поселке. Были соседями.
Но случилась беда, убили отца. Мы переехали в городок неподалеку.
Бывшие соседи приняли нашу беду как свою собственную и старались по возможности помочь маме.
…Ребятня в поселке бегала по улицам босиком, и я тоже. Подошвы ног быстро привыкали к теплому, прогретому солнцем песку. Удивительно, но никто не ранился: не было под ногами ни гвоздей, ни стекол. Не было никаких урн, но и мусора тоже не было. Дисциплинированные взрослые думали о босоногой детворе, прежде чем что-то бросить на землю.
Я помогала по хозяйству: бегала в магазин за хлебом, носила небольшим ведёрком воду из журавля-колодца, встречала со стадом козу Муську, поддерживала порядок в доме. После чего занималась своими делами.
Мы бегали купаться на речку, играли в вышибалу, в догонялки и прятки.
И успевали загореть за короткое северное лето.
Любимой игрой были городки: ставились одна на другую три пустые консервные банки. Шагами отсчитывалось расстояние и проводилась черта, за которую нельзя было переступать. Палкой-битой нужно было изловчиться попасть по банкам, лучше по нижней, и тогда падали все три.
Среди городошников были свои чемпионы, которых уважали за силу и ловкость.
Мальчишки гоняли палкой обруч. Играли в ножички.
Поднимая пыль, катались под рамой на взрослых велосипедах.
Или, вооружившись деревянными ружьями и автоматами, играли в войну. 
Мне иногда удавалось выпросить у тети Нюры цветные лоскутки, и мы с подружкой Любой-москвичкой обшивали кукол.
Телевизоров тогда не было, зато в клубе за пять копеек каждый день крутили детское кино. Киномеханик дядя Коля казался нам полубогом.
Но не всегда было солнечно и тепло. Однажды на целый день зарядил мелкий дождь.
Я сидела на деревянном, со спинкой и подлокотниками, диванчике, изготовленном местными умельцами. Смотрела в окно на дорогу и скучала.
Вместе со мной за стеклянными дверцами кухонного буфета скучала посуда.
На столе привычно отстукивали время часы-ходики. 
Скучал наполовину похудевший отрывной календарь на стене.
Кошке тоже было скучно, и она ластилась и мурлыкала под рукой.
За окном, оставляя волнистые дорожки на стекле, плакал дождь.
Я вдруг почувствовала себя никому не нужной.
Захотелось домой, к маме, под теплый свет оранжевого абажура с кистями.
И тут я увидела дядю Мишу, нашего соседа по коммунальной квартире.
Он быстрым шагом шел к дому.
В форме железнодорожника, в фуражке. На околыше фуражки под красной звездочкой перекрещенные молоточки серебристого цвета.
Дядя Миша, машинист паровоза, выбрал несколько минут остановки в своей поездке и привез мне привет и подарки от мамы.
В руках у него авоська, а в ней две коробки, большая и маленькая. В одной коробке – обещанная мамой кукольная посуда, а в другой – новые сандалики!

ЗУБЫ ДЯДИ ПАВЛИКА
В войну дядя Павлик попал в плен, чудом уцелел, но вместе со здоровьем потерял зубы. Пришлось ему носить зубные протезы.
Поужинав, он ловко вынимал их изо рта и, брякая носиком умывальника, тщательно чистил зубной щеткой.
И оставлял на ночь в стакане с водой. На тумбочке.
Я всегда старалась не смотреть на этот стакан. Особенно страшили даже не зубы, а розовые десны.
Жутковато было.

СЛУЧАЛОСЬ
Случалось, в выходной день бывший фронтовик выпивал немного.
Сидел за столом, смотрел на стакан с вином и мрачнел с каждой минутой.
Глаза его увлажнялись. Он бормотал что-то неразборчиво и тихо матерился:
-Ну и прах с ним…
И тогда тетя Нюра посмеивалась и увещевала его:
-И ладно, и хорошо. Господь с тобой! Покуражился – и будет.

МАДМАС, МИЛЫЙ МАДМАС
Опальный, опаленный войной. Но с добрыми людьми.
Многие жители поселка оказались здесь не по своей воле.
Кто-то хватил оккупации, кто-то военного лиха и немецкого плена.
Выжившие оказались здесь, на своей земле изгоями, а не победителями.
Долгое время на бывших военнопленных смотрели подозрительно.
Потом, спустя десятилетия, они будут реабилитированы.
У Дома культуры на памятной мемориальной доске среди других фамилий ветеранов войны я увижу «Чернышов П.М.»
Дядя Павлик!
Небольшого роста, худощавый, с морщинками в уголках глаз.
В сорок лет совершенно седой.
Доставал серебристый портсигар, набитый папиросами «Север». Дымил как паровоз.
Иногда немного, в меру, выпивал, не причиняя, впрочем, никому неудобств.   
Ушедшим - вечная слава и покой.
…Жила там давно бабушка Майерша. На швейной машинке «Зингер» обшивала взрослых и ребятишек. Была такой, как все бабушки – в платочке, маленькая, сухонькая, с тихим голосом. Улыбалась ласково всем, особенно детям.
Ей удивительно подходило мягко звучащее – Майерша.
Потом я поняла, что это производное от немецкой фамилии Майер.
Депортирована была бабушка в молодости по сталинскому указу. На север. За что?
Исключительно за немецкое происхождение. За фамилию.
Что такое для меня Мадмас? Каким остался в памяти?
Станция. Здание вокзала. Железнодорожные пути.
Паровозные гудки и семафоры. Водонапорная башня.
Лесосклад. Сюда лесовозы привозят, а машины и люди аккуратно складируют в штабеля разделанные бревна.
Мостовые краны над железнодорожными путями загружают бревна в вагоны.
Составы с товарняками развозят лес по всей стране. Далеко разносится стук вагонных колёс от проходящих мимо поездов.
Из поселковой пекарни вкусно пахнет свежеиспеченным хлебом.
Вручную из белой муки здесь выпекают большие килограммовые буханки с золотистой румяной корочкой. И это вкуснейший хлеб в округе.
…В июле заготавливали на зиму сено для козочек.
Привозили с полей скошенную траву. Расстилали ее во дворах и на улице вдоль заборов из потемневшего серого штакетника. Чтобы лучше просохла, ворошили граблями.
От подсохшего сена плыл по поселку пряный аромат луговых трав.
Но главным запахом был ядреный, рабочий запах пилорамы.
Запах дерева и свежераспиленных досок. Запах спецовки дяди Павлика.
Бывало, на работе он занозил шершавые огрубевшие ладони.
Приходил домой, и я тонкой острой иголочкой ловко вынимала занозы.
И прижигала ранку тройным одеколоном.
…Если бы можно было вытащить всё плохое из назойливой памяти так же легко, как занозу.
Мадмас. Мягкое постукивание деревянных коклюшек, под которое так хорошо засыпалось. Причудливый узор тети Нюриных вологодских кружев на валике.
Ее тихая молитва с поклонами перед иконой Богородицы.
И сказка на ночь.
Мадмас. Уверенность в том, что завтра снова будет хороший день.
Меня разбудит перекличка горластых петухов.
В ситцевом платьишке, босиком я выбегу из дома на деревянное крылечко и порадуюсь чистому небу, утренней прохладе и свежести.
По мосткам, посеревшим от времени, и по росистой траве побегу в огород-палисадник, чтобы нарвать редиски, укропа и зеленого лука к завтраку.
Во дворе на летней кухне будут копошиться куры, а у плиты, в переднике и белом платочке, будет хлопотать тетя Нюра.
Она маленького роста, полненькая, кругленькая. Такая теплая и родная.
Я знала: меня здесь любят. Невидимой ниточкой связывала нас душевная близость.
Мадмас. Сосновые боры с мягким белым мхом, грибами и ягодами. Высокое небо и колодезные журавли с чистой родниковой водой.
Светлое и праведное место на земле, где прошло моё безмятежное детство.
А еще - негласный запрет разговоров о войне.
Фронтовики говорили: «Лучше вам этого не знать».
Мадмас. Боль. И отец, которого не помню.
Отца не стало, но осталось на всю жизнь чувство горечи и обделенности.
Мадмас. Крошечная точка на большой карте страны.
Её легко отыскать: поселок стоит на пересечении железной дороги и северной реки.
Отсюда берет начало мой Север. Моя родина.
Ушли в прошлое военные невзгоды и послевоенное время. Для труда и для мирной жизни здесь рождаются - и будут рождаться - новые поколения.
Новые дети.
…И уже полетел в космос Гагарин.

ДЕД НИКАНДР
Бог знает, каким ветром занесло его на Север.
Помню, уезжал он к себе на родину, в рiдный край, на Украину. Но не прижился там: видно, много грехов накопил за войну. Вернулся.
И стали они вдвоем с бабой Маней жить-поживать.
Под навесом в столярной мастерской дед гладко обстругивал рубанком доски.
Кудрявилась из-под рубанка желтая стружка: дед мастерил по заказу мебель.
Смастерил для внучки маленькую кукольную коляску на деревянных колесиках. Она ездила как настоящая.
Мы с Ирой катали в ней любимую тряпичную куклу с выпуклыми глазами-пуговицами.
И не было на свете никого счастливее нас.
Золотые руки были у деда.

ОБОШЛОСЬ
Бежит по улице испуганная тетя Нюра. Далеко летит, разносится ее заполошный крик:
-Батюшки! У них там косы! И ножи…
Я срываюсь с места и со всех ног бегу спасать от беды, от плохих людей дядю Павлика.
…Сенокос.
После полудня уставшие мужики присели в кружок, чтобы выпить чуток и перекусить.
А за разговором войну проклятущую вспомнили: кто кем, и на чьей стороне был на этой проклятой войне.
Слово за слово – завязалась драка.
Но обошлось. Кулаками сгоряча помахали и утихомирились.

ТЕТУШКА ГИЛЬДА
Опять вспомнился поселок у северной реки и тетушка Гильда.
Вернее, ее рассказ о том, как по сталинскому указу в первые дни войны их, одесских немцев, сняли с обжитых мест и – под конвоем отправили женщин и детей сначала на поезде, а потом на баржах-плотах по матушке Волге, по июльской жаре – всё дальше и дальше на Север.
У тети Гильды на руках были годовалый сынишка и пятилетняя дочь. Как она их сберегла, одному Богу известно. Немногим суждено было добраться до места назначения: болели и умирали в дороге. У тети Гильды заметно поубавилось узлов с нехитрым скарбом: швейная машинка, золото, мало-мальски хорошие вещи – всё пошло в обмен на хоть какую-то еду детям.
Это потом, спустя годы, лесозаготовительный поселок обжился, отстроился и начал исправно поставлять древесину стране, а когда привезли сюда первых переселенцев, начинать пришлось с землянок. Тем более что короткое северное лето подгоняло: вот-вот мог выпасть снег. Всё легло на женские руки и плечи, и надо было любой ценой – сохранить детей и выжить самим. Пережить страшное военное голодное время. 
…В детстве, в начале шестидесятых, на летних каникулах мне часто доводилось бывать в этом поселке. Речка, теплый, прогретый солнцем песок. Мое босоногое детство.
Тетушка Гильда жила по соседству.
Ребятня была дружной и многонациональной: в поселке, кроме этнических немцев, в отстроенных так называемых «финских» домиках на четыре семьи, жили украинцы, русские, татары и еще Бог весть кто. Причем немецкие семьи, помимо скрупулезной аккуратности во всем, отличались тем, что говорили между собой исключительно на родном языке.
У тетушки Гильды хрипловатый голос, густые седые вьющиеся волосы, прямая осанка и ясный взгляд синих глаз. Она была женщиной статной, сильной и красивой даже в старости.
Только в конце восьмидесятых, в последние годы существования советской власти, когда открылись «шлюзы гласности», поведала мне она эту нехитрую историю, добавив, что сын с семьей переехали жить в Германию, а ей с дочкой и внуками, видно, суждено доживать здесь, на северной земле, которая волею судьбы стала для них второй родиной.

*** Фото- с просторов Интернета. Автору - признательность и благодарность.