Глава 24. 25. 26. 27. 28

Глава 24. Роковое признание

«Довольно лжи! — вскричал Этьен в запале, —
Я сам пресёк его земные дни!
Вы в Батисте лишь друга лишь видали,
Но он — убийца, чьи дела черны!
Я в спину нож вонзил ему по ручку,
За Феликса, за старца, за покой!
Он подослал наёмника, как тучку,
Чтоб свет души затмить своей рукой.

Вы, дядя, ослепли в блеске тех монет,
Что он бросал вам, словно псам кость.
Для вас он — святость, для меня — лишь вред,
В его душе жила одна лишь злость.
Вы чтили в нём не сердце, а сундук,
Забыв про совесть и забыв про честь!
Он был паук, плетущий сеть вокруг,
И я — его заслуженная месть!

Мишель молчал, бледнея с каждым словом,
Как будто смерть коснулась его лба.
В его сознанье, ветхом и суровом,
Сломалась вдруг привычная судьба.
Он зашатался, воздух ртом ловя,
Глаза застыли, полные тоски.
Вся жизнь его, как старая ладья,
Разбилась вмиг о правды ледники.

Он рухнул вдруг на этот хладный пол,
И тихий стон из уст его пошёл.
В кабинете тишь. Лишь двое в полумраке.
Этьен застыл, не смея подойти.
Он видел страх в немом и страшном знаке,
И нет теперь обратного пути.
Гнев выгорел, оставив только холод,
И ужас ледяной сковал сердца.

«О, боже, дядя! Слышишь ли меня?» —
Он бросился к упавшему в слезах.
В душе его не стало больше огня,
Лишь горький пепел и смертельный страх.
Он звал врачей, кричал в пустые стены,
Но за дверями — мёртвая тишина.
Так платят те, кто жаждет перемены,
Кому свобода кровию дана.

«Сюда! Скорей! На помощь, доктора!» —
Его призыв прорвал немой покой.
Закончилась безумная игра,
Что жизнь вела безжалостной рукой.
Этьен де Бофор, бледный и немой,
Смотрел на дядю, не смыкая глаз.




Глава 25. Час расплаты

Вбежали трое лекарей в палату,
Где тишина застыла, как гранит.
Они спешат, не требуя оплату,
Но смерть уже в дверях тайком стоит.
Над комендантом долго хлопотали,
Пытаясь искру жизни удержать,
Но взоры их надежды не питали,
И перестала грудь его дышать.

Один из них поднялся, скорбь скрывая,
И головой качнул: «Надежды нет.
Угасла жизнь, как свечка восковая,
Оставив нам лишь этот хладный след.
Остановилось сердце. Всё напрасно.
Его душа покинула сей дом».
Этьен смотрел на дядю безучастно,
Сдавив в груди тяжёлый, горький ком.

«Зовите стражу! — вымолвил он глухо, —
Пусть правосудье явится сюда».
Слова его коснулись остро слуха,
Как в тишине упавшая звезда.
И вот солдаты в комнату ввалились,
Бряцая сталью, хмурые на вид.
Они над телом старым наклонились,
Где каждый жест о горе говорит.


Этьен стоял, не опуская взгляда,
И голос был его, как сталь, тяжёл:
«Мне не нужна пощада и награда,
Я сам к своей погибели пришёл.
Батист убит был мною в час расплаты,
Я нож вонзил, не дрогнула рука.
А дядя мой, не выдержав утраты,
Ушёл во тьму, где вечная река.

Он правду знал — и сердце не стерпело,
Разбилось вмиг от горестных вестей».
Замкнулись кольца на запястьях смело,
И повели его от тех дверей.
В сырой подвал, где стены пахнут тленом,
Где гаснет свет и правит пустота.
Он стал теперь судьбы своей пленом,
И за спиной захлопнулись врата.

А стражи, долг исполнив свой суровый,
Покинули печальный этот кров.
Их ждал Арман, их ждал приказ их новый,
И звон подков, и шёпот злых ветров.
Они спешат, не зная промедленья,
Туда, где враг затаился в тишине.
Закончилось былое ослепленье,
И истина явилась на стене.



26 глава. Маски сброшены

В тиши кабинета, где тени густые,
Арман вёл беседу, скрывая свой пыл.
Слова его были, как стрелы стальные,
И маршал де Роган  пред ним не остыл.
«Скажите мне прямо, без лишних сомнений,
Чья воля сгубила Батиста в ночи?
Кто Феликса предал без тени мучений?
Вы ль это свершили? Прошу, не молчи!»

Де Роган вскочил, загремев, словно громом,
И взор его вспыхнул опасным огнём:
«Я — Франции гордость! Под этим ли домом
Меня вы пытать захотели допросом?
Да, я это сделал! Герой пред тобою,
Я право имел этот узел рассечь!»
Но дверь отворилась нежданной бедою,
И смолкла его разъярённая речь.


Прево; задыхался, вбежав без доклада,
Почтительно маршалу в пояс склонясь.
«Арман, мой соратник, не ждите пощады,
Наш добрый Мишель... его жизнь прервалась!»
«Отчего? Как случилось?» — Арман побледнел,
И сердце забилось в тревожной груди.
«Этьен де Бофор... он признаться посмел,
Что кровь на руках, и беда впереди.

За Феликса мстил он, Батиста сразил,
И дядя, не выдержав горькой вины,
Дыханье своё навсегда затаил,
Не видя конца этой страшной войны».
Арман обернулся к прислужникам верным:
«Коней! Собирайтесь! В темницу, скорей!
Мы встретимся с этим юнцом непомерным
За тяжким засовом железных дверей!»

А Годо он молвил: «Перо и бумагу!
Пусть будет записан сей скорбный рассказ.
Мишелю воздайте за честь и отвагу,
Готовьте могилу в назначенный час.
Весь город оплачет потерю героя,
А я ухожу, чтобы правду найти.
Нет больше надежды, нет больше покоя,
И нет на земле иного пути».



Глава 27. Тень в подвале

Арман спешил, гонимый роком,
В подвалы мрачные, туда,
Где в одиночестве глубоком
Скрывалась горькая беда.
Ступени скользкие и сырость,
Дыханье смерти в пустоте...
Какая злая немилость
Его встречала в темноте?

Но что же зрит он? На помосте,
Где спать Этьену суждено,
Лежит мертвец. Не в пышном росте,
А как разбитое звено.
На горле кровь — багряный росчерк,
Ещё тепла, ещё свежа.
Судьбы безжалостный набросок,
Ушла мятежная душа.

Арман застыл. В немом бессилье
Он прошептал слова веков,
Чтоб смерти чёрные крылья
Стряхнули пыль его оков:
«Le temps fuit, et la mort, d'une course invisible,
S'avance en nous frappant d'un instrument terrible».
На камни сел он, плача тихо,
Слеза катилась по щеке.

Побыв один с холодным прахом,
Он кликнул стражу из дверей.
«Убрать его! Без тени страха,
Да позовите лекарей.
Пусть этот грех под сводом тёмным
Исчезнет в полночи глухой,
И в этом здании огромном
Наступит тягостный покой».

Он вышел вон. Карета ждала,
Коней горячих слышен бег.
Душа Армана так устала,
Как будто прожил целый век.
«В мой кабинет! — велел он строго, —
И Годо весть несите в дом:
Бофор ушёл своей дорогой,
Скончался он в краю ночном».

Пусть всё запишут на бумаге,
Пусть правда явится на свет.
О чести, мести и отваге
Остался призрачный ответ.
А город спит, ещё не зная,
Какая кровь лилась в тиши,
И как, надежду проклиная,
Сгорают грешные души.



Глава 28.  Путь в тумане

Четвёртый день в пути унылом,
Карл едет в край своих отцов.
Париж остался за уклоном,
Вдали от шумных городов.
Марсель манит его прохладой,
Но путь далёк, и нет наград.
Под небом хмурым и колючим
Он мчит вперёд, судьбе не рад.
Дорога вьётся серой лентой.

На рубеже земли Оверской,
Когда спустилась ночи тень,
В трактир зашёл он походкой дерзкой,
Закончив этот долгий день.
Огни мерцали за порогом,
Скрипела вывеска впотьмах.
Он шёл заброшенной дорогой
С тяжёлым камнем на плечах.
Усталость гнула плечи книзу.

Он вынул мешок потёртый,
Что у Батиста взял тогда.
Звон золотой, когда-то твёрдый,
Теперь исчезнул навсегда.
Монет осталось лишь немного,
А впереди — полпути ещё.
Грызёт его в душе тревога,
И сердце бьётся горячо.
Как быть ему в краю далёком?

И тут, в тиши угла глухого,
Нахлынул памяти прилив.
Он вспомнил Феликса седого,
Его последний, горький всхлип.
Зачем сгубил он жизнь старца?
Зачем на душу грех принял?
Теперь не скрыть лица от кварца,
Что в зеркалах его пугал.
Раскаянье змеёй вползало.

Трактир шумел, вино лилося,
Но Карл сидел, как тень, один.
Ему в тумане всё мнилося,
Что он — лишь раб своих годин.
Свеча огарок дожигала,
Бросая тени на ладонь.
А в сердце медленно вскипала
Печаль, как тлеющий огонь.
Никто не знал его кручины.

Он лёг на жёсткую постель,
Забыться сном хотел скорей.
Но в голове мела метель
Из призраков и из теней.
Едва сомкнул он вежды томно,
Как бездна распахнулась вдруг.
И в этой комнате огромной
Замкнулся призрачный их круг.
Сон не принёс ему покоя.
Явился Феликс, бледный, строгий,
С кровавой раной на груди.
Он встал в конце его дороги:
«Куда бежишь ты? Погоди!
Ты взял мой век, ты взял дыханье,
Но счастья так и не нашёл.
Одно лишь вечное страданье
Ты в этом мире приобрёл».
Старик грозил ему рукою.

И следом встал Батист суровый,
И те, кого он знал в пути.
Они плели ему оковы,
Не позволяя прочь уйти.
Лица мелькали, как в тумане,
Шептали гневные слова.
В немом, предутреннем обмане
Кружилась Карла голова.
Он звал на помощь, но напрасно.