трёхголосие

I.

этому телу
нельзя выбираться
из закрытого помещения,
нельзя смотреть, 
как двигаются люди
на их естественные естественные
движения
у него начинается истерика
от того, что фонарь обособлен,
что камешек в ботинок
закатывается без самосознания,
и всё
всё двуглазо-двуногое
не та же плоть,
не та жизнь,
что есть оно
 
о, если есть милосердие
верните это
несуразно-несчастное
в одиночную камеру

оно сейчас задохнётся
от Ужаса


II.

Ужас – времени ветвь. Непроглядность творения – Ужас.
Человек-человек, я не съем тебя, но обнаружу.

Ближе к берегу сна, отступая в туман понемногу.
Неприветливый край. Много чуждого, много иного.

Пустота за углом ворожит и безрадостно вьюжит.
Я укрою зимой. Я укутаю влагой и стужей.

Неприметный уют паутинкой качается ветхо.
Я тебе говорю; слушай капли минут, слушай эхо.

Чую стоны земли, содрогания горных наверший,
Даль в пыли миражей. Знаю тени вещей. Знаю вещи.

Слышу бег из ума желатиново-мутной аллеи.
Человек-человек, я жалею, жалею, жалею.


III.

есть только я и немая бездна;
мы как-то странно сошлись проездом,
где стынет грелка, и глючит бойлер –
за бездорожный архипелаг.

других не надо, другие лишни:
их голосами дробится личность,
они закрыты и бесконтрольны,
их невозможно
предугадать.

в округе тропы окаменелы.
у стража их наступает смена:
размыты тени, с боков звериных
курчавой шерстью струится мрак,

шаги неспешны, глаза воловьи.
ему охотиться не за мной бы;
мне проскочить хоть разок за ним бы
к концу умолкнувших автострад.

луна свисает разбитой тыквой.
пути до времени перекрыты –
их страж стоит, заслоняя небо,
и наблюдает, не шевелясь.

стоянка дремлет в ветрах норд-оста;
бурчит ей в такт допотопный тостер,
и на плечах молчаливой бездны
слегка колышется белый плащ.