На Неравный брак

Первый раз ему душно в церкви,
Дым от ладана горло сушит.
Он не видит дальнейшей цели,
Ему надо скорей наружу.
 
Убежать от душевной казни
Через двери в мороз крещенский
И, упав меж сугробов навзничь,
Умереть, околев к вечерне.

Но он здесь со своей печалью,
Запечатанной в ком под горлом
Наблюдает ее венчание,
Как ее отдают другому.

Как она - его светлый ангел -
Словно стоя на эшафоте,
Замерла. Но дрожит фаланга
Безымянного, будто сводит

Его судорогой предсмертной,
Как крыло у подбитой птицы.
Блеск в дрожащих глазах померк, как
Знак того, что она смирилась.

С тем, что этот - в восьмом десятке -
В черном фраке по праву руку
Будет тем, с кем теперь иссякнет
Красота ее. И по кругу

Будет воронов стая виться
По утру над ее покоями,
Поминая ее невинность
Убиенную. «Да какое же

К черту может быть тут смирение?», -
Думал он, и казалось, словно
Под венок из цветов сиреневых
Ей надели еще терновый.

Он боится себе представить,
Что наступит сегодня полночь,
И закроются где-то ставни,
Чтоб супруга свой долг исполнила

В полусумраке жуткой спальни.
Как слиянию тел предтеча
Старый дьявол с лицом вараньим
Липким взглядом покроет плечи

Ее девственные и шею
До ключиц по молочной коже
С нескрываемым предвкушением,
Как синицу поймавший коршун.

И от ужаса губы немы
Слезы стянут ей щеки солью,
Пальца старца, смиряя тремор,
Снимут кружева камисоли…

Это вздор, это сон кошмарный,
Это чья-то дурная шутка,
Только вот полыхнул пожаром
Так правдиво затылок. Жуткий

План рождался. И мыслей гомон
Пробегал в голове морозом.
Смотрит в каждую он икону
И прощенья у ликов просит

За задуманный грех заранее,
Выдаваемый в тряске кистей.
«Да окстись, ты в священном храме!
Можно ль думать здесь об убийстве?…»

Но не думать не получалось.
Въелись мысли уже в подкорку.
Рвет на части слепая ярость
Его душу. Глядит укором

Николай. И в коленях вата.
Он стоит, и на нем лица нет.
А в висках так и бьет набатом
Стих тринадцать в главе двадцатой.

«Но постойте! А разве можно
Светлый лик предавать мучениям?
Пусть убью его, предположим,
Неужель оправдаться нечем?

Да коль ангела я спасаю,
То смогу быть за грех в ответе.
Хватит, хватит пустых терзаний -
Яд в бокал, и покончим с этим», -

И вот так, порешив на оном,
Став в идее своей смелее,
Улыбнулся: «Не Родион ли?
Тварь иль право теперь имею?».

Но не смог, не сумел, не сделал
Ни тогда и ни днями после.
Год прошел. Ее тело белое
От кровавой чахотки косит.

Так сгорит она незаметно
От большой нелюбви. «Слыхали,
Умерла, говорят, намедни
Наша Аннушка. Бездыханную

Повезут нынче днем. Ох мучил
Старый черт ее, будь он проклят!», -
Ляпнул с дуру Илейка - кучер, -
«Молодая такая… Вот ведь

Горе, барин, какое! Надо
За усопшую помолиться!».
«Помолись…», - он стоял, и градом
Пот холодный стекал. «Убийцы -

Все, кто вежливо промолчали,
Все, кто пили вино и ели,
Не вмешался кто, кто венчал и
Самый страшный на самом деле

Я - преступник, палач, убийца…».
И теперь ни во что не веря,
Достает он пороховницу,
Шомпол пули и револьвер.

Выстрел плотный порвал пространство
Тихой утренней панихиды.
Старый дьявол с лицом вараньим
Навзничь пал своим телом хилым.

Воронье разлетелись с веток,
Люди в страхе перекрестились.
«Коль на этом печальном свете
Я не спас ее - пусть простит мне.

Но на том - буду рядом с нею,
Не отдам и не дам в обиду», -
Он умылся январским снегом
И, почти не подавши виду,

Застрелился и сам. Священник
Отпевал его после в тайне
И просил за него прощения.
Похоронен был рядом с Анной.