Сказки тридевятого царства Часть третья

ha-maпуах ло нофэль рахок мэ-hа-эц
«Яблоко не падает далеко от дерева»

Светлана Юрьевна сидела на родительском собрании в актовом зале школы и не слушала, о чём говорила директорша. Она наблюдала за пауком, живущим между радиатором и подоконником, устроившимся там довольно основательно. Жил себе паук припеваючи, судя по нетронутости паутины, облепленной оболочками попавшихся мошек.
Светка знала, что заявленная тема собрания не имеет ничего общего с реальной целью  —  собрать денег с родителей в десятый раз на новые шторы, и может быть поэтому и называется собранием. Но роскошное жилище паука палило всю контору с головой, шторы тут не менялись годами, на что конторе было по фигу.
Светкин сын ходил в первый класс ближайшей к дому школы. Но Светка в голове прокручивала варианты, куда бы своего лопоухого отпрыска пристроить посерьёзнее, чем муниципальное образовательное, ибо история с регулярными сборами на шторы говорила, что никакого образования в этих стенах никто получить не сможет в принципе.
Светлана Юрьевна по мужу Астахова теперь работала конструктором почти на том же заводе, который, как и всё посттридевятое, был сначала распилен и поделен на куски отдельных производств, остававшихся связанными между собой общим отраслевым направлением, где каждый цех-завод мог на своих площадях выпускать что угодно. Бывший Светкин завод стал похож на сюрреалистический велосипед без руля, где рама и колёса  примотаны друг к другу тонкой длинной проволочкой. Колёса крутятся, рама тащится, руль, седло, педали отсутствуют, седока не видно, но он есть,
где-то далеко, возможно, в другой стране.
Есть вариант — отправить дитятко в частный лицей с углублённым изучением английского. Но насколько качество обучения соответствует ценнику, Светка ещё до конца не выяснила.
Но главное, что печалило Светку, это куда толкать своё чадо потом, в этом посттридевятом, или подумать, а стоит ли зацикливаться на этом посттридевятом?
Среди всех этих вопросов без ответов Светка вдруг вспомнила про Аллку.
Как-то поживает её подруга в солнечном Израиле со своим Класером? Всё оставшееся время шторного собрания Светка думала про Аллку. Что там говорила директорша и родители для Светки стало не громче, чем полёт мошек между подоконником и радиатором.
На работе у Светки был сослуживец Лёва, обаятельнейший еврейчик с одесскими корнями. Лёва со Светкой любили поболтать за кофейком в помещении, гордо именовавшемся «банкетный зал», хотя на самом деле больше напоминавшем просто кухню для ИТеэРов (инженерно технических работников по старой классификации, кто не в теме).
Говорили Светка и Лёва обо всём подряд, много смеялись,  с учётом того, что Лёва, как всякий еврей, мог говорить только о евреях, о чём бы изначально не был начат разговор, да и Светика, как только Лёва называл Светку, определил в еврейки. Аргументация этого определения была настолько логичной, что не встретила в Светке ни единого возражения, не смотря на то, что её родословная уходила корнями в центральные районы России без малейшего шанса для какой-либо этничесокой примеси.
А уж о евреях Лёва знал всё.
— Светик, я жил в Израиле лет семь-восемь, но никак не двадцать пять, – юморил Лёва. 
Он действительно там жил и каждый год туда ездил к маме, Исфири Иосифовне, которую перевёз в Хайфу ещё на заре перестройки, но сам израильские порядки не мог принять органически.
– Еврей, говорил Лёва, – это не национальность, это идеология.
Я таки, как болван, бежал из есесесера при первой возможности и попал в другой, худший есесесер.
Светик, деточка! Твоя матушка, мир её праху, ничего бы не добилась в своей карьере, не будь у неё в сумочке партийного билета.
Таки я никогда не был ни в одной партии и в синагогу не ходун. А тебе, деточка, сильно повезло родиться во времена катастрофы и не пришлось кушать  ету брехню, чтобы стать таки человеком, с чем и поздравляю. Мы с тобой, Светик, из одной партии, партии тех, кто любит учиться.
А мои бедные евреи потому и богатые, что всегда учатся.
Теперь же, на этом дурацком собрании, вспоминая Лёвины слова, Светка вдруг со всей ясностью конструкторской мысли точно знала Аллкину судьбу.

Аллка училась плохо, потому что не любила учиться.
В семействе у Аллки любил учиться только Аллкин отец, который женился на Аллкиной матери.
Аллкину мать Светка едва помнила, но хорошо помнила Аллкиного отца.
Внешне Аллкины родители были похожи, как брат и сестра, поэтому невозможно было понять, на кого из родителей похожа их дочерь. Но теперь-то ясно – на мать.
Светка часто замечала, что значительные в разных областях мужчины имеют совершенно незначительных жён.
Теперь, Светка, копаясь в своих дедах и бабках вдруг обнаружила совершенно обратное устройство института брака. И Светкина мать, и бабушка Шура, и прабабушка, не знавшая грамоты, — все они были женщинами сильными, властными, которые сами выбирали себе мужей, и это было гарантией сохранения супружества на всю жизнь.
Там, где мужчина делает выбор, добра не жди, потому что он жену выбирает так же, как и часы или автомобиль,  или галстук.
Светке не нужно было видеть и знать Аллкиного мужа, чтобы всё понять, — нужно  просто знать принцип работы всего устройства.
Получалось, что Аллка не смогла пройти конкурс даже в тот ВУЗ, который в шутку расшифровывали как выйти удачно замуж.
Старый еврей взял себе юную Аллку, как говорила бабушка Шура, «с покором», да ещё и с выгодой от положения Аллкиного отца. Единственный Аллкин актив это её гладкая кожа и длинные ноги, но надолго ли этого актива хватит?
Стало совершенно понятно, что Светка априори не смогла бы ничем помочь своей подруге в жизни, потому что яблоко от яблони недалеко падает, а в яблоках Светка толк знала со времён лазания по чужим садам.
И даже тот момент, что муж Аллки стар и мог бы пристроить Аллочку где-то учиться и что-то делать по жизни интересное, как-то встроиться в общую движуху, хотя бы на проволочной подмотке, не имел никакого шанса, и солнечный свет над Аллкой на берегу Мёртвого моря, если и мог сиять, то не дольше трёх-пяти лет – максимум.

Убедиться в том, насколько Светка сейчас права, оказалось таки возможным, но только не самой Светке. Вернее, и Светке, но об этом позже.

Светкин муж и бывший сокурсник Пашка Астахов, так же как и Светка, доучивался на вечернем отделении по причине того, что был отчислен с дневного за непосещения, несдачу и  непересдачу. Лентяем Пашка не был, он был натурой увлекающейся, романтичной и даже героической.
Пашкин ум работал, как пламенный мотор. Он мог взять и прямо за неделю до сессии подрядиться к какому-нибудь деректорчику, построить какую-нибудь хитрую приспособу для нужд любого стартапа. Его машинка работала ровно столько времени, чтобы успеть получить за неё деньги и убежать на безопасную дистанцию. Хотя Пашка любил читать худ.литературу и уж «Золотого телёнка» читал точно, но ему, в его светлую голову, не приходило сравнить себя с Шурой Балагановым, которого сын турецкоподанного Остап предупреждал, что рыжие кудри имеют обыкновение примелькиваться в разных учреждениях.
Оказалось, что даже в город-миллионнике это происходит довольно быстро.
Но это не остановило Пашкину кипучую натуру, — он шёл в ногу со временем шаг в шаг, не отставая и не забегая.
За это его где только не знали и где только не прощали его кустарные студенческие проделки-поделки и всюду любили. В конце концов, пенять директорчикам нужно было только на себя и своё стремление к халяве.
Учась уже на четвёртом курсе, Светка заприметила этого живчика. В её техотделе  возникла потребность в такой недорогой и временной приспособе под непрофильный заказ. Сокурсник Пашка был как нельзя кстати, и их временный творческий союз благополучно завершился длительным союзом двух сердец.
Получив свой синий диплом, теперь уже женатый Пашка, набегавшись зайцем по офисам директорчиков до отрыжки, решил открыть собственную фирму.  Это был серьёзный шаг, ибо повышал его статус до юрлица со всей полнотой ответственности.
Его, поначалу напоминавшая знаменитые «Рога и копыта» фирма, под бдительным оком Светки постепенно обрела вес и авторитет и занималась исполнением конструкторских работ, уже имела все сертификаты и неплохую клиентскую базу. Пашка уезжал из дома каждое утро в своё кожаное директорское кресло, а Светка не стремилась лезть ни по какой карьерной лестнице, потому что умела видеть общее устройство всей этой человеческой машины целиком и определила своё место точно в соответствии со своей конфигурацией и эксплуатационными качествами — видела себя в оптимальном варианте семейного серого кардинала. Теперь её бойцовский характер и быстрота реакции работали только на укрепление семейного древа. Остальное могло служить как встраевыемые или невстраевыемые детали.
Так работает всё в этом не прекрасном и не ужасном мире, в котором никто не прав и не виноват и рано или поздно попадает точно в то гнездо и то отверстие, которое отвечает его возможностям.

Светка увидела Аллку на фотографии, которую Пашка, среди гигабайта отснятого, привёз из поездки в Питер, в серии снимков с экскурсии по Северному музею.
Пашка, показывая снимки, тарахтел  про какой-то, подвешенный к потолку, маленький, как муха, самолёт, некогда спасший каких-то полярников, но Светкин слух отключился, потому что на заднем плане, она увидела Аллку в форменной музейной робе и вдруг совершенно явственно услышала, как Аллка рассказывает группе школьников про этапы покорения Арктики и Антарктики, постоянно грассируя  в этих словах, и напоминает долговязую одинокую ворону и чуть не заплакала.
Пашка мигом заткнулся. Он чувствовал свою жену каждой клеткой своего тела и любил её до бесконечности.
Вечером Светка открыла бутылочку вина под мяско с салатом, лопоухий в своей комнате вслух бубнил заданный в школе текст, монотонно и иногда спотыкаясь на устаревших и непонятный восьмилетку словах, а Светка тихонько рассказывала Пашке про её десятый класс, и про Реву, и про Аллку.
Теперь Светка знала, что Аллка спасена, и ехать к ней в Северный музей Арктики и Антарктики, как Герде из сказки Андерсена, ни в коем случае нельзя.