Воображаемая беседа с А. Володиным

На днях наш друг, независимый журналист М. Михайлов, решил мысленно побеседовать с любимым драматургом, писателем и поэтом А. Володиным.

Александр Володин (10.02.1919 — 16.12.2001) — выдающийся писатель и сценарист. Наряду с Александром Вампиловым и Виктором Розовым он был одним из ведущих отечественных драматургов второй половины XX века. Самые известные пьесы Володина: «Фабричная девчонка» «Моя старшая сестра», «Назначение», «С любимыми не расставайтесь!» и «Пять вечеров»; киносценарии «Похождения зубного врача» и «Осенний марафон».

М. М. –  Уважаемый Александр Моисеевич, у Вас есть высказывание, которое мне не совсем понятно: «Стыдно быть несчастливым». Пожалуйста, поясните, почему.

А. В. – На фронте была далеко идущая мечта: если бы мне разрешили — потом… потом, когда кончится война, когда совсем кончится и все уже будет позади, — пускай не жить, к чему такая крайность, но просто оказаться Там и просто увидеть, просто посмотреть вокруг — что будет? Тогда, тогда, когда — совсем, совсем!..
И мне разрешили. Не просто смотреть, но: купаться, кататься, кувыркаться, одеваться, раздеваться, подниматься, опускаться, напиваться и не напиваться, обижаться и не обижаться, забываться и не забываться и еще тысячу всего только на эту рифму, и еще сто тысяч — на другие. И каждый раз, когда я несчастлив, я твержу себе это: «Стыдно, стыдно, стыдно быть несчастливым!»

М. М. – Теперь ясно. Но если человек ощущает себя несчастным, можно стыдить его сколько угодно, лучше ему не станет. И мы видим много несчастливых людей, которые этого не стыдятся. Правда, некоторые скрывают это не только от других, но и от себя.
А. В. – Это не очень трудно — быть несчастливым. Гораздо труднее понять: что является счастьем именно для меня?

М. М. – Вам удалось это понять?

А. В. – Счастье — это всего лишь пустынное слово среднего рода. Это очень мимолетное состояние — пронзило и прошло. Разочарование наступает мгновенно. А несчастье — длительно. Но мгновение счастья всё-таки преодолевает все долгие разочарования и неуверенность в себе.

М. М. – Многие люди ждут счастья от взаимной любви.

А. В. – Очевидно, чувство любви, которое может стать радостью существования, не отказывает себе в праве поиздеваться. Подурачит, поводит за нос, собьет с толку, заморочит, десять раз обманет, а потом уж перед кем искупит свои забавы, а перед кем и нет. Так и проживут - и думают, что все в порядке.

М. М. – Почему всё так сложно: люди не понимают друг друга, или эгоизм им мешает любить еще кого-то, кроме себя?

А. В. – Есть два вида любви. Одни думают только о том, что они могут получить от любимого, а другие — что они могут дать любимому человеку.

М. М. – Видимо, первых больше. Недаром Д. Б. Шоу заметил: «В любви всегда один целует, а другой лишь подставляет щеку».

А. В. – Любящие люди сосут нас больше, чем остальные. За это и любят. Все больше вампиров, все меньше доноров, нехватка крови.

М. М. – Как получается, что милый и трогательный в своей непосредственности ребенок становится вампиром, а не донором?

А. В. – Человек начинает жить своей единственной жизнью, совершенно, как ему кажется, не похожей на жизнь его родственников и на жизнь всех людей прежних времен. А потом оказывается, что он живет в периферийном городке, работает инкассатором в городском банке, и жена его - не лучшая из лучших, как мечталось. Трудно примириться со своим нецентральным местом в этой огромной жизни.

М. М. – Однако юношеские мечты редко воплощаются в реальности, и большинство привыкает к тому, что судьба ему уготовила, хотя не без грусти. Действительно, жизнь состоит из ошибок и горького опыта.

А. В. – Когда мы влюблялись, не казалось ли нам, что это – на всю жизнь? Сколько раз мы ошибались в этом. Когда мы переходили на новую работу, не радовались ли мы обилию новых людей, новой жизни, не похожей на прежнюю? А когда мы привыкали к этим людям, как разочаровывались. Сначала в этом человеке, затем в том, как стали безразличны многие, а другие остались такими же незнакомыми, как прежде. И только несколько человек, а когда мы немолоды – один или двое, оставались нам друзьями. Так мало…

М. М. – Чтобы не разочаровываться, надо не очаровываться, только скучно жить без всяких иллюзий.

А. В. – Я, например, знаю, от кого чего можно ожидать, и ни от кого не требую большего. Поэтому я ни в ком не разочаровываюсь.

М. М. – А Вам не приходилось иногда, утратив очередные иллюзии, падать духом?

А. В. – Раньше падал духом с высоких мест. Взбирался на них долго, а падал легко и ненадолго. Теперь же особенно высоко не взбираюсь. К чему? Всё равно падать. И сами-то по себе эти вершины, откуда я теперь падаю духом, прежде служили теми местами, куда я падал духом сверху.

М. М. – Вероятно, душа художника, в отличие от других людей, особенно восприимчива и ранима, отсюда и эта амплитуда взлетов и падений. Недаром у нашего великого барда В. Высоцкого есть строки: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа/ И режут в кровь свои босые души!»

А. В. – Как зависит дар художника от того, на какой максимум счастья он способен! Соответственно, так же глубока и пропасть возможного отчаянья.

М. М. –  Для счастья у Вас было много поводов: несмотря на несправедливую критику, Ваши пьесы и фильмы знают и любят даже люди, далекие от искусства, смотрят по многу раз.  Вы отмечены различными наградами. А что приводило в отчаяние?

А. В. – Из-за чего только не мучился! Из-за того, что обидел – нечаянно, и не думал. Из-за того, что опоздал, из-за того, что поступил глупо. Из-за женщин, порядочных и непорядочных, из-за порядочных больше. Из-за друзей, близких и не очень. Из-за близких больше. Никогда не мучился только из-за одного: из-за того, что мучаюсь понапрасну. А жизнь между тем идет, проходит…

Все глупое, что было некогда сделано, - пустяки, казалось, потом идут с тобой за руку всю жизнь, убивают, не убивая до конца.

М. М. – Говорят, то, что не убивает нас, делает сильнее. Это так?

А. В. – Твои глупые поступки, и твоё чрезмерное возмущение по пустым поводам, и то, в чём ты не был виноват, но другие подумали, что виноват. Всё уходит в прошлое. Сначала оно будет уменьшаться в размерах — всё меньше, всё незначительней, а в конце концов исчезнет совсем, как будто и не было этого.
         
М. М. – Да и сами мы претерпеваем уменьшение вплоть да полного исчезновения. Но несмотря на все невзгоды, Ваши произведения пронизаны теплым отношениям к людям, тонким пониманием их психологии, сочувствием и любовью. Как Вам это удавалось?

А. В. – Ты художник, значит, ты не имеешь права выйти на площадь и взывать: «Мне плохо, помогите мне!» Учись бороться со своими несчастьями, ругайся, ори во всю глотку, пой песни, учи бороться других.

М. М. – Вы знаете, что сейчас в моде совершенно иное искусство. После просмотра некоторых «гениальных» фильмов мне, простому зрителю, не кинокритику, хочется по меньшей мере напиться. Или забыться любым другим способом. Потому что они показывают мне, какая беспросветная жизнь и какие монстры, принявшие обличие людей, вокруг.

А. В. – Лишь ненормальный психически человек может утверждать своим творчеством, что жизнь ужасна. Только – помогать жить. Потому что другой жизни – вместо этой, лучше этой – не будет.

М. М. – Что Вы чувствуете, «подводя итоги»?

А. В. – Как хорошо однажды понять, что ты – человек прошлого. Знакомые думают, что они знают тебя, а на самом деле они помнят тебя.

Эту беседу, поблагодарив знаменитого драматурга и замечательного собеседника,
 М. Михайлов решил закончить его стихотворением:

Судьба
Рассеянно меня топтала,
без злости, просто между делом.
Рукой махнула, перестала,
а растоптать и не успела.
Потом слегка посовестилась
и вяло оказала милость:
подкинула с небесной кручи
удачи и благополучья.
А под конец, зевнув устало,
вдруг закруглилась, как сумела,
несчастьями не доконала,
счастливым сделать не успела.