Глава 13. 14. 15. 16. 17. 18

Глава 13. Совет трёх.

В богатом доме, где царил покой,
Собрались трое позднею порой.
Хозяин дома, Этьен де Бофор,
Орденоносец, вёл свой разговор.
Племянник важный коменданта был,
И в кабинете сумрак уж остыл.
С ним рядом — Люсьен, юный де Валуа,
Чьи речи были дерзки, как стрела,
И толстый кошелёк, купец Моне,
Что цену знал и дружбе, и вине.

«Итак, друзья, — промолвил Люсьен,
Прервав молчанья тягостный полон, —
Мы отомстили. Тот, кто заказал
Убийство Феликса, свой час познал.
Батист повержен, но душа кипит!
Ведь тот, кто руки кровью окропил,
Кто нашего учителя душил,
Ещё на свете, полон гнусных сил!
Мы отомстить обязаны сполна,
Пусть будет выпита чаша вся до дна!»

Купец Гаспар кивнул: «Согласен я.
Не может жить спокойно та змея!»


Тогда Этьен, нахмурив гордый лоб,
Сказал: «Я думал, кто устроил гроб
Для Феликса. Есть пара версий тут.
Быть может, слуги за спиною лгут?
Элизабет… её в тот день, как рок,
Не видел дома ни один порог.
Вторая мысль — преступный мир велик,
И чей-то злобный и неясный лик
Мог появиться, чтобы совершить
Ужасный грех, чтоб друга погубить».

Но тут Гаспар, купец, потёр виски:
«Мне кажется, мы с вами далеки.
Я думаю, что это кто-то свой,
Кто рядом был, делился с ним едой.
Кто вхож был в дом, кто слушал все слова…
Возможно, это кто из учеников, едва ль
Не так?»

И в кабинете стало тихо вдруг,
Как будто смерти пролетел недуг.
И, озарённые одной догадкой злой,
Этьен и Люсьен вскричали враз: «Точно! Боже мой!»


Глава 14. Союз мстителем.

Три друга в гневе праведном сошлись,
Этьен, Люсьен и преданный Гаспар.
Их судьбы с добрым Феликсом сплелись,
Он погасил в их душах злой пожар.
Теперь они, сплотившись, как один,
Готовят месть средь сумрачных годин.

Люсьен де Валуа был сиротой,
Когда родители ушли во тьму.
Но Феликс, старец с чистою душой,
Дал кров и утешение ему.
Он спас его от смерти и тоски,
Подав тепло своей сухой руки.
Люсьен тот долг навеки сохранил.

Гаспар Моне, когда-то всё терял,
И в петлю лез от горя и долгов.
Но мудрый старец дух его поднял,
Избавив от губительных оков.
Советом добрым он помог в беде,
Гаспар поднялся, верный лишь звезде.
И род Мишеля Феликс обожал.

Жюли, служанка, что была нежна,
Любовью Валуа была всегда.
Она открыла правду, как весна
Смывает лёд, когда придёт беда.
Сказала: «Сам Батист во всём признался,
Он над кончиной старца издевался,
Он сам подстроил этот смертный час».

Узнала троица, кто враг и вор,
Кто светлый разум подло погубил.
И вынесли Батисту приговор,
Чтоб он за всё сполна и заплатил.
За Феликса, за правду, за покой,
Они идут на бой своей тропой.



Глава 15. Дитя чумы

Арман не спал. В его уме, как в улье,
Роились мысли, жалили, текли.
И имя «Карл» назойливою пулей
Сверлило мозг, скрываясь где-тo в пыли.
Кто он, сей юноша, сей призрак бледный?
Какой судьбой отмечен с юных лет?
Детектив наш, упорный, зоркий, бедный
От сна и отдыха, искал ответ.

Он поднял старые архивы, свитки,
Где писари скрипучими пера;ми
Вершили судьбы, радости, убытки,
И жизнь людскую мерили годами.
И вот нашлось. Средь тысяч манускриптов,
Средь записей о штрафах и долгах,
Прочёл Арман, как будто из-за склепов,
Историю, что вызывала страх.


Карл Мортен. Рождён в портовом граде,
Где море бьётся о седой гранит.
Рождён за пять коротких лет к осаде
Чумы, что до сих пор сердца хранит.
Отец его, не видя сына лика,
Сложил главу до первого его крика.
А мать… о, скорбь! Когда чума пришла,
Безжалостная, чёрная метла,
Она смела её, как пыль с дороги,
Оставив сына на пустом пороге.

Сиротка Карл. Дитя могил и смрада,
Взращённый горем средь чужих людей.
Он видел смерть, распад и муки ада
В сиянье самых безмятежных дней.
И вот, немного  лет назад,
Оставив свой Марсель, где каждый взгляд
Напоминал о горе и потерях,
Он в город сей вошёл в поношенных материях,
Чтоб грызть гранит науки, чтоб постичь
Премудрости, что возвышают дух.
Но мог ли он в душе своей отсечь
Тот шёпот тьмы, что отравлял и слух?

Арман захлопнул пыльную тетрадь.
Картина прояснилась. Нищета,
Сиротство, боль, что не давала спать,
И в разуме — пустая темнота,
Где мания величия легко
Могла пустить свой корень глубоко.
Всё сходится! Безумный, гордый взгляд,
Желанье славы, золота, наград…

«Довольно справок! — произнёс Арман, —
Пора прервать сей дьявольский обман!»
Он встал решительно, поправил свой мундир,
И бросил взгляд на замерший эфир.
«Карету мне! Немедля! К дому Карла!
Пора узнать, чья карта проиграла!»
И тень его скользнула по стене,
Навстречу новой, яростной волне
Событий, что решат судьбу и месть,
И возвестят трагическую весть.


Глава 16. Пустое логово

Карета мчалась, пыль клубилась следом,
Арман де Ларош, поглощённый бредом
Догадок, версий, мыслей о былом,
Спешил туда, где находился дом,
В котором Карл, дитя чумной поры,
Скрывался от сует мирской игры.
Но вот и цель. Унылый, скорбный вид:
Развалина, что временем забыта,
Где ветер пел в проёмах вместо скрипки,
И стены все держались на ошибке.

Арман вошёл. Скрипнула половица.
Внутри — лишь тлен, пустые глазницы
Окон, где стёкол не было давно.
И паутины серое сукно
Покрыло всё. Две комнаты всего —
И в них не видно было ничего.
Ни сундука, ни стула, ни огня,
Ни признаков прожитого здесь дня.

Как будто призрак обитал в стенах
И растворился, обратившись в прах.

«Вот гадёныш! — в сердцах вскричал Арман, —
Почуял мой капкан и сгинул, плут!
Ускользнул, разрушив хитрый план!»
И злость его нашла себе приют
В душе, уставшей от пустых погонь.
Он сжал в бессильи жаркую ладонь
И начал осмотр с упорством палача,
Надежду слабую в душе своей влача.

Он подошёл к тому углу, где тень
Была густей, где мог окончить день
Бездомный путник. Старое тряпьё
Лежало там, как вороны гнездовьё.
И средь соломы, пыли вековой,
Арман нащупал свёрток небольшой.
Опять записка! Но её слова
Были не ядом, что пьянит едва,
А горькой правдой, скорбью матерей,
Что нет на свете ничего сильней.

Дрожащею рукой он развернул
Послание, что мрак веков вдохнул:
«Мой милый Карл, мой мальчик, мой родной,
Не знаю я, дойдёт ли голос мой
К тебе сквозь годы, смерть и пустоту,
Но знай, я здесь, на роковом борту
Своей судьбы, что клонится к концу,
И я молюсь Небесному Отцу…
Я так тебя любила, милый мой,
И буду вечно за твоей спиной,
Хранить тебя, пусть даже смерть близка…»
И подпись стёрлась… и внизу слеза,
Давно засохшая…

Тяжёлый вздох.
Исторг Арман. Он был уже не плох,
Не зол, а сломлен. Этот крик души
Из прошлого, из гробовой тиши,
Смягчил его суровый, грозный нрав.
Записку в свой карман он спрятал, прав
Не чувствуя судить того, кто рос
Под бременем таких ужасных гроз.
Он бросил взгляд последний на приют,
Где тени прошлого безмолвно слёзы льют,
И, не сказав ни слова, прочь пошёл,
Чтоб коменданту положить на стол
Свой тягостный, печальный рапорт тот,
Что делу придавал иной, трагический полёт.



Глава 17. Монолог беглеца

Прощай, гранит наук и пыль веков!
Прощай, приют мой, город дураков!
Я покидаю вас. Мой путь лежит
Туда, где море пенится, бежит
К родным брегам. В Марсель! Где смерть сама
Давно насытилась и убрала
Свой чёрный стяг. Там, в гавани морской,
Надеюсь я найти душе покой.
Там тётушка моя, мадам Матильда,
Сестра для той, чья доля — лишь могила,
Меня, быть может, примет на постой,
И я начну свой путь, совсем иной.

Пускай ищейки рыщут по следам,
Я свой покой и волю не отдам!
О Марсель, твой проницательный взор
Не вынесет мне смертный приговор.
Вам не догнать меня! Я — тень в ночи,
Я — ветер, что летит, кричи не кричи!
Забудут имя Карла-сироты,
Что жил в тиши у крайней нищеты.
Но мир узнает имя мудреца,
Ученика великого отца
Всех философий — старца Феликса!
Мой ум, отточенный в его лесах
Научных споров, принесёт плоды.
Я встану с мудрыми в одни ряды!

И скажут все: «Вот он, тот самый Карл,
Что с юных лет величьем воспылал!
Он знал Батиста, чей политический слог
Правителей бросал к его ногам!»
Вот будет слава! Вот мой истинный бог!
Я докажу всем этим господам,
Что кровь и титул — прах, ничтожный звук,
Когда в тебе горит огонь наук!

Я чуял гибель. Сердце, как набат,
Стучало в рёбра: «Брат, беги же, брат!'
И я послушал этот тайный глас.
В мешок свой скромный я собрал тотчас
Всё, чем владел: рубаху, хлеба край,
И вот он, мой потерянный тот рай,
Мой ад, мой исповедник, мой судья —
Дневник, где вся душа сокрыта моя.
В нём каждая строка — мой тайный шаг,
Мой каждый вздох, мой самый лютый враг
И самый верный друг. Он — всё, что есть.
Он сохранит мою былую честь
Или бесчестье… Всё равно. Я еду!
Навстречу новой, призрачной победе!


Глава 18. Сокровище сироты

Читатель спросит, может быть, меня:
Зачем дневник, простое сплетенье дня,
Так дорог Карлу? Что в листках простых
Нашёл он средь метаний мировых?
О, нет, то не бумага, не слова —
То память, что от гибели жива,
То материнский взгляд, тепло руки,
Что смерть скосила, бедам вопреки.

Тот фолиант в обложке из тельца
Был даром от любимого лица.
Его Элоиза, его звезда,
Купила в Марселе, когда беда
Ещё не постучалась в ихний дом.
Она писала в нём лишь об одном —
О сыне милом, о его судьбе,
О робкой ласке, о святой мольбе.
Там каждый росчерк, каждая строка
Дышала нежностью издалека.

Но грянул мор. И город стал как ад.
И смерть не разбирала, кто богат,
Кто беден. Карлу было шесть годков,
Когда средь погребальных голосков
Он понял, что остался без неё,
Что отнято сокровище его.
Мать умерла. И мир померк для глаз,
И светлый день в его душе погас.

Прошёл тоскливый, сиротливый год.
И вот седая бабка слёзы льёт,
Протягивая книгу, как завет,
Как избавленье от грядущих бед.
Она, предчувствуя свой скорбный час,
Дала ему последний свой наказ:
«Беги, мой мальчик, — был её завет, —
Из города, где жизни больше нет!
Беги, мой дорогой, забудь про всё!»
И в руку вклала прошлое его —
Тот самый том, где матери рука
Писала о любви издалека.

И месяц не прошёл, как та же мгла
И душу старую себе взяла.
Чума не пощадила никого.
И вот он, Карл. И нет уж никого
Роднее в мире. Лишь немой гранит
Могил, да ветер в пустоте звенит.
И он бежал, семилетний сирота,
И в сердце — боль, и в мире — пустота.
А за спиной, в заплечной тишине,
Как будто шёпот слышался во сне, —
Дневник тот толстый, мамин оберег,
Единственное, что он уберёг.