Глава 8. 9. 10. 11. 12

Глава 8. Без раскаяния

Вернувшись в свой убогий кров,
Где тишина и полумрак царили,
Карл был от мыслей хмур, суров,
Что душу жадностью томили.
Дрожащею рукой свечу зажёг,
И пламя робко озарило
Его чело, где рок изрёк
Свои слова, что сердце стыло.

Он сел за стол, макнул перо в чернила,
И на бумагу строки полились,
Где правда с ложью говорила,
И чувства низкие сплелись.
«Батиста нет, его душа отныне
Пускай покоится в земле сырой, убит.
Но совесть обо мне забыла,
И Феликс мёртвый мною позабыт.

О нём ничуть я не жалею,
Не мучит запоздалый стыд,
Но мысль иная, тяжелее,
Мне душу чёрным змеем злит.
Она мне сердце разъедает,
Покоя не даёт ни часа в час,
И разум мой ожесточает,
Гонит всё веселье прочь.

О, если б днем одним пораньше
Я постучался в его дверь!
Не этот жалкий мех, но транши
Златых сокровищ имел бы я теперь!
Судьба-злодейка посмеялась,
Подсунув жалкие гроши,
Лишь кроха малая досталась
От вожделенной той парши!

Я представлял себе палаты,
Кареты, слуг и блеск балов,
Мечтал про горы, горы злата,
Про исполнение всех снов.
А получил мешочек пыльный,
Насмешку дерзкую судьбы.
Мой план, такой хитросплетённый, сильный,
Разбился о порог избы».

Так Карл писал, сжигаем страстью,
Не скорбью о душе чужой,
А лишь досадой, что ненастью
Разрушен план корыстный свой.
В его душе не скорбь жила,
А только алчность и расчёт,
И мысль о злате сердце жгла,
Ведя потерям точный счёт.



Глава 9. У коменданта

В высоком кресле коменданта,
Где в позолоте герб блистал,
Сидел Мишель, и все атланты,
Кто градом сим повелевал,
Собрались в кабинете строгом.
Их лица были хмуры, злы,
И речь текла о том, что роком
Два трупа в город принесли.

«Всего три дня! Какое горе!
Сперва Феликс, чей острый ум
Был славен на морском просторе,
Теперь молчит, покинув шум.
За ним Батист, богач известный,
Чьё злато тешило народ,
Убит рукой злодея дерзкой!
Кто остановит сей черёд?»

Так говорил Мишель сурово,
Стуча по дубовому столу,
И в каждом слове, в каждом слове
Он объявлял войну тому,
Кто преступил черту закона.
И после долгих обсуждений,
Решили, не ища резона,
Призвать на помощь сыска гений.

И выбор пал на человека,
Чьё имя знала вся страна,
Арман де Ларош, чья сила духа
Была как сталь закалена.
Его уме не знали равных
В раскрытьи самых тёмных дел.
Он средь чинов сидел державных,
И на него Мишель глядел.

Поднялся сыщик, хмур и мрачен,
Седин коснулся лёгкий шёлк.
«Клянусь, сколь путь ни будет зрячен,
Я выполню свой честный долг.
Злодей, что бросил вызов власти,
Посмев пролить невинных кровь,
Познает все мои напасти,
И правосудье вспыхнет вновь!»

Так он сказал, и взором твёрдым
Обвёл собравшихся чинов.
И клятвой, данной перед Богом,
Он был начать уже готов
Свой путь по следу преступленья,
Чтоб город от беды избавить,
И тень дурного сновиденья
Навеки в прошлом оставить.


Глава 10. Биография Армана

В семье простого клерка, в шуме городском,
Родился мальчик с памятью чудесной.
Он рос в Париже, думал о былом,
И мир ему казался книгой тесной.
Не стал он право в суде изучать,
А выбрал путь опасный и суровый.
В Шатле пошёл он, чтоб преступность знать,
И тайны вскрыть, сорвав со лжи оковы.

Но в юности он совершил просчёт,
Поверив слову знатного воришки.
И тот, кто честен, встретил свой черёд,
Погиб в тюрьме, не прочитавши книжки.
С тех пор Арман в себе огонь тушил,
Забыв про жалость, чувства и прощенье.
Он логике лишь сердце подчинил,
В сухих фактах найдя своё спасенье.

Двадцать годов он шёл по следу зла,
Раскрыл заговоры и банды лихо.
Его рука закон в стране вела,
В его делах всегда всё было тихо.
Он изучал и почерк, и портрет,
Свидетелей пытал до мелкой сути.
Для преступлений больше места нет,
Когда Ларош стоит на перепутье.

К пятидесятым годам стал он тенью,
Легендой тайной службы и двора.
Не знал он ни любви, ни утомленья,
Вся жизнь его — великая игра.
Закон стал мужем, истина — женою,
Он жил один, в бумагах и пыли.

И шёл вперёд холодною тропою,
Пока года неспешно вдаль текли.



Глава 11. Странная записка

Великий город полон был тревоги,
Газетный лист кричал на всех углах
О зле, что встало на его пороге,
И сеял в душах леденящий страх.
И на столбах, и на дверях домов
Висел указ, суливший серебро
Тому, кто, отряхнув туман оков,
Поможет след найти, презрев добро.

Так комендант Мишель пытался
Найти в народе верный глаз,
Но страх в сердцах людей остался,
И слух летел из уст и фраз.
А в это время, чуждый шуму,
Арман де Ларош в дом вошёл,
Где жил Батист, и мрачну думу
В душе своей напрасно плёл.

Он каждый угол осмотрел,
Ища улику, тайный знак,
И вдруг в тени заметить смел
Бумаги скомканный клочок.
Прочёл — и вмиг переменился,
В глазах блеснул холодный свет.
На улицу он устремился,
Крича карете своей вслед:

«Гони! К Марселю! Что есть мочи!
Не жаль ни сил, ни лошадей!»
И вот, средь бела дня, не ночи,
Ворвался он, гроза людей.
В руке записка. «Вот, смотрите!» —
Он протянул её, суров.
«Марсель, вы только поглядите
На этот дьявольский покров!

Здесь два убийства, не одно!
С Феликсом кончили сперва.
За смерть его отмстить дано,
И вот — Батиста голова!
Он сам убийство заказал,
То ясно мне, как божий день.
Но кто исполнил, кто кинжал
Вонзил, сокрывшись в ночи тень?

Неясно… Но теперь, мой друг, клянусь,
Мы сыщем тени, что сокрыты в мгле.
Я за обоих со всей силой возьмусь,
Чтоб правосудие на сей земле
Свершилось! И злодеи, кто б ни были,
Познают гнев и ярость короля!
Их ждёт тюрьма, чтоб в ней они завыли
За то, что кровью пачкалась земля!»


12 глава. Тень ученика.

Пока шумел встревоженный народ,
И стража рыскала по всем углам,
Карл, ощущая времени полёт,
Писал в тетради, волю дав словам:
«Пускай дрожат! Пускай меня бранят!
Их суета — лишь жалкий, глупый фарс.
Они слепцы, они не разглядят,
Что новый бог теперь живёт средь вас!
Я так хитёр, мой план — венец ума!
Им не найти, не выследить меня.
Их ждёт лишь бесконечная зима,
А я — сиянье завтрашнего дня!»

Но в тот же час, когда гордец писал,
Арман, не зная сна и тишины,
Всех, кто хоть как-то с делом связан был,
Допрашивал с обратной стороны.
И всплыло имя. Карл. Ученик.
Был беден, словно церковная мышь.
Арман задумался. Хоть на мгновенье, блик
Безумной мысли тишину пронзил, как крик.
«За блеск монет теряют разум свой,
И на убийство с лёгкостью идут.
Он мог убить учителя… Постой!
А вдруг и Батиста? Но как же тут…

Одно убийство — нож, другое — шнур.
Два разных почерка, как день и ночь.
Зачем Батист, наняв его, понур,
Приказ отдал учителя измочь?
Вопросов рой… Но в этом лабиринте
Я чувствую, что близок верный след.
В тени ученика, в зловещем принте,
Скрывается разгадка многих лет».