Глава 4, 5, 6, 7

 
Глава 4. Золотой идол Батиста

В пятидесятых годах, в веке славном,
У Анри  де Клеранкура в дому,
Родился сын. В этом мире бесправном
Мать умерла, не доставшись ему.
Отец был циничен, поместья в долгах,
Он презирал труд и богатых людей.
И Батист рос с ядом в своих словах,
Учась у отца быть хитрей и злей.

«Мир — маскарад, — говорил де Клеранкур, —
Лги и хитри, если хочешь побед.
Совесть — лишь глупых людей нагарец,
Жалость — для слабых, в ней пользы нет».
Учил он читать по глазам и сердцам,
Подписи ловко в тиши поддевать,
Льстить богачам и скупым подлецам,
Слабости ближних всегда узнавать.

В шестнадцатом годе, когда Джон Лоу
Бумажные деньги во Францию ввёл,
Батист, по завету отца своего,
В пузырь Миссисипский мгновенно вошёл.
Он видел обман там, где верили все,
Панику сеял, скупал всё за грош.
И в этой безумной, шальной полосе
Он золото взял, превратив правду в ложь.

Система упала, и тысячи в прах
Рассыпали жизни и судьбы свои.
А Батист остался при полных ларях,
Скрыв от закона все сделки свои.
Никто не винил его, не понимал,
Как он миллионы из пепла достал.
Он право у короля выкупал —
Налоги с провинций себе забирал.


Стал он откупщиком, грозой для крестьян,
Обирал их до нитки, до самой земли.
Казне — лишь монету, а свой карман
Набивал он так, как другие не могли.
Торговцы стонали под гнётом его,
Но Батист был глух к их мольбам и слезам.
Не знал он в душе своей ничего,
Кроме жажды к наживе и к новым деньгам.

Кредитные дома он втайне открыл,
Для знатных маркизов и юных графов.
Под страшный процент он их в долг заманил,
Лишая поместий, садов и домов.
Но земли — лишь часть, он тайны искал,
Шантаж стал вторым его верным клинком.
Кто в сети Батиста однажды попал,
Тот рабски служил ему ночью и днём.

Но став богачом, он вдруг осознал,
Что золото ум не способно купить.
Меценатом прослыть он тогда пожелал,
Трактаты писал, чтоб умы покорить.
Философов звал он на пышный обед,
Платил им за лесть и за громкий почёт.
Но в сердце его не забрезжил свет,
Лишь зависть сухая в нём горько растёт.

Там встретил он Феликса. Тот был бедняк,
Но люди его почитали святым.
Пред мудростью старца Батист — как дурак,
Со всем капиталом огромным своим.
Столетний Батист видел: золото — дым,
Оно не даёт той любви и тепла.
И Феликс, что духом остался младым,
Стал целью, которую зависть сожгла.

Он злился, что мудрость нельзя обмануть,
Что Феликс читает в его пустоте.
И этот тернистый, безжалостный путь
Привёл его к злобе и к вечной черте.
Батист, чьё богатство не знало границ,
Был нищим душой пред великим умом.
И в книге его пожелтевших страниц
Остался лишь пепел в краю неживом.

Так жил Клеранкур, собирая долги,
Ища в философии ложный приют.
Но в мире, где вечно кружат враги,
Его лишь проклятья и горести ждут.
Он выстроил замок на чьих-то слезах,
Но счастья в чертогах своих не нашёл.
С холодным расчётом в потухших глазах
Он к финалу своей истории шёл.



Глава 5. Чёрные чернила

Гудел весь город, словно улей в мае,
Но гул тот был встревожен и нелеп.
Все, от вельможи до бродяги с краю,
Шептали: "Наш Феликс! Наш мудрый дед!"
Двести лет он был для них опорой,
Живой историей, неколебимым взором.
И вот угас. Убит! Какой-то вор
Его святую жизнь пресёк с позором!

Искали след, допрашивали слуг,
Смотрели в лица, полные печали.
Никто не видел, как преступный плуг
Вспахал ту борозду в господской спальне.
Никто не думал на того юнца,
Что с видом скорбным принимал участье,
Скрывая под личиною страдальца
Души своей уродливое счастье.

А Карл, придя в убежище своё,
Зажёг свечу. Огонь затрепетал.
Он вынул том, простое бытиё
Страниц пустых, и так ему писал,
Как будто вёл беседу с тайным другом,
Что всё поймёт и не осудит ввек:
"Свершилось. Я порвал с постыдным кругом.
Учитель мёртв. И я — сверхчеловек.

Пускай толпа в бессильной злобе воет,
Пускай ищейки рыщут по следам.
Мой дух свободен! Он теперь не стоит
Ниже богов, не внемлет их судам.
Я — автор новой, небывалой веры,
Где воля — бог, и нет иных мерил.
Я — первый жрец безвременной химеры,
Чтоб доказать, я старца умертвил."

Он говорил про смерть, как про награду,
Про тихий сон, про благостный покой.
«Я дал ему, что было сердцу надо,
Своей решительной и твёрдою рукой.
И нет во мне ни страха, ни сомненья,
Лишь холод ясный, как январский лёд.
Я — высший суд. И это преступленье —
Лишь первый шаг в мой истинный полёт».



Глава 6. Предистория. Золото и яд.

Пока весь город в трауре и страхе
Искал убийцу в сумраке ночей,
Пока шептались о великом прахе
И о жестокости неведомых властей,
Никто не знал, что корень этой драмы
Не в прихоти безумного юнца,
А в глубине души, где зрели шрамы
И зависть старого, заклятого врага.

За ширмой скорби, в шёлковом покое,
Где пахло воском, пылью и вином,
Сидел Батист. Лицо его кривое
Сияло тихим, дьявольским огнём.
Он был философ, но иного склада,
Чья мысль ценила только власть и звон
Монет в ларце. Его одна отрада —
Был Феликс, свергнутый с высот на трон.

Могильный. Их вражда десятилетья
Тлела, как торф, подёрнутый золой.
Батист плёл козни, лживые соцветья,
Но Феликс был над этой суетой.
И вот, отбросив споры и уловки,
Решил Батист пойти тропой иной:
Найти клинок для подлой мышеловки,
Чтоб враг обрёл свой вечный упокой.

Он отыскал Карла, студента, чей
Высокий ум был скован нищетой.
И вот их встреча, в сумраке свечей,
Где торг шёл за ценою роковой.

— «Мой юный друг, я слышал, вы прилежны
И в философии стремитесь к высотам.
Но ваши дни, увы, весьма безденежны,
И гений ваш не нужен небесам».


Карл вскинул бровь: «К чему витиеватость?
Я не привык к речам вельможных слуг».

- «К величью, Карл! Я предлагаю святость
Иной морали! Оглянись вокруг!
Мир поклоняется лжецу, мессии,
Что затуманил свет умам людей.
Зовут его все Феликсом. Такие
Лишь множат скорбь и горести скорбей!»

— «Я знаю старца. Он — мой покровитель.
Он учит мудрости, добру и чистоте».

— «О, Карл, опомнитесь! Он — душ растлитель!
Он держит вас в духовной нищете!
А вы достойны большего! Свободы!
Чтоб ваша воля правила сама!»
Батист открыл ларец. «Вот дар природы, —
Сказал он, — что разгонит сумрак дня.

Тридцать луидоров. Золотом. Сейчас.
Они — залог. И будет в сотни раз
Вам больше, если вы окажете услугу
И мне, и миру, и себе, как другу.
Отправьте старца в лучший из миров,
Туда, где нет ни слёз, ни докторов.
Вы с ним близки. Никто не усомнится.
А вы — богаты. Новая страница
Ждёт вас в судьбе! Ну что же, по рукам?»

Карл на монеты бросил жадный взгляд,
Что на сукне горели, будто раны.
В его душе смешались рай и ад,
Но победили низкие тираны —
Корысть и злоба. И померкнул свет
В очах, где был недавно свят обет.

— «Я сделаю. Он сам судьбу предрёк».

— «Вот и отлично, мой юный пророк».
Батист кивнул, довольный и спокойный.
Так был подписан приговор окольный.



7 глава. Плата за кровь.

Два дня прошло. Утихла в сердце буря,
И холод ясный ум оледенил.
Карл, на себя личину скорби хмуря,
К дворцу Батиста стопы устремил.
Он шёл за платой, за своей наградой,
За тем презренным золотым венцом,
Что должен был стать сладостной отрадой
Ему, убийце с ангельским лицом.

Толкнул он дверь. В покоях — тишь да нега,
Лишь пыль в луче танцует золотом.
Но на полу, средь бархата и снега
Ковров персидских, под большим столом
Лежал Батист. Не в кресле, не на ложе —
Распластанный, как скользкий, битый гад.
И лужа крови на дубовой коже
Пола чернела, источая смрад.

Из-под лопатки, меж парчовой ткани,
Торчала рукоять простого ножа.
Свидетель молчаливый страшной брани,
Последний довод злого мятежа.
Карл замер, чуя ледяное жало
Предчувствия. Он сделал шаг вперёд.
Рука Баптиста мёртвая сжимала
Клочок бумаги, горький, едкий плод.

Дрожа, он вынул смятую записку,
Где почерк грубый вывел, как печать:
«Я знаю, вы убили гуманиста.
За ним и вам придётся замолчать».
И всё. Ни подписи, ни знака боле.
Лишь приговор, что в исполненье врос.
Карл ощутил себя рабом на поле,
Где жнец невидимый пожал и свой овёс.

Где злато? Где обещанные горы?
Обман! Насмешка! Дьявольский финал!
Забыв про страх, он бросил к стенам взоры,
Искать сокровище, что рок ему не дал.
Он рылся в ящиках, срывал запоры,
Швырял бумаги, шёлк и барахло.
В его глазах горели не укоры,
А только алчность, победивши зло.

И вот, в шкафу, за кипою старинной,
Нашёл он то, что так желал найти:
Мешок тяжёлый, с тяжестью былинной,
Чтоб с ним отсюда навсегда уйти.
Схватив его, не оглянувшись боле
На труп, на кровь, на призрачную месть,
Он выскользнул из этой страшной доли,
Неся с собой свою дурную весть.