Фрагмент

Над  Святой землёй проносятся смертоносные огнекрылы. Юбилейными шофарами громоподобно поют сирены. Взрывы бахают. Между драконьими челюстя;ми бьются оземь оплавленные куски металла. Трепет сердца преображается в священный ужас, хоть не видно ни молний слепящих, ни дымом окутанной горы Синайской.
 
Если тревога застала тебя где-нибудь в чистом поле, инструктирует Служба тыла, упади лицом вниз, а кистями рук прикрой голову и лежи, притворяясь трупом, до момента, пока не услышишь  сигнал отбоя.

Я от этом знал, но нарочно бухнулся между кустами навзничь. Под спиной  почувствовал плоский холодный камень, но затылок мой оказался на чём-то мягком. На мгновение мне показалось даже, будто под головой моей рукопись, а сам я Бо;конон на горе Макке;йб, размышляющий о парадоксе смерти. …А потом вдруг подумалось почему-то, что сейчас вот увижу в небе апокалиптическое из Босха. Женщин-аистов каких-нибудь. Крылатых львов. Саранчу с человечьими головами. Или новое небо и новую землю. Но, как видно, я с этим малость поторопился. Да и не только я.
 
…В миг, когда над землёй зазвучал чарующая песнь сирены, я спокойно шёл по  скверу, куда-то в сторону Хайфы. Просто гулял, разговаривая с сыном по телефону.
Глеб звонил из Токио. Рассказывал удивительное про местных. Поражает, мол, их высокая поведенческая культура. Вежливы, человечны, добры, милы, никто на асфальт не плюнет. Даже урн у них нету, каждый с собой мусорный пакет носит. А недавно совсем, во Вторую, кажется, мировую, подданные императора Хирохито, получившего посмертный титул Сёва, зверствовали в Азии похлеще гитлеровцев в Европе. Но, смотри-ка, внуки этих бешеных собак стали няшечками кавайными. Вот ведь чудо!
Может поражение в войне их эдак преобразило? Интересно, знают ли нынешние японцы что-нибудь про  Пёрл-Харбор? Или как потом их бомбили американцы? …Помнят ли, как мамочка Энола Гей уронила на  Хиросиму своего манхэттенского  малютку? Или о том, что Токио разнесён был в пух и прах ничуть не слабее Дрездена. …А Квантунскую армию русские тем временем разгромили. Просто уничтожили. …Тоже  небось не помнят. 
…Что у них с рождаемостью? – вдруг спросилось. И ещё  подумалось: Слишком низкая рождаемость –  симптом гибели цивилизации. М-да… Может гипервежливость – тоже симптом?
Но вот тут она, сирена-то и запела. Мы по-быстренькому попрощались с Глебом, отложив культурологические штудии на потом.

…Средний сын мой, Иван, воевал в это время с нацистами под Херсоном. У Илиодора, старшего, шёл концерт в Москве. Публий Квинтиллий Вар в ста пятидесяти двух километрах от нашего Средиземноморска распинал еврейских повстанцев.
Пока враги обстреливали штормшедами вечерний Брянск, в Ливадийском дворце принимали поздравителей по случаю трёхсотлетия дома Романовых. Это была группа предводителей таврического дворянства с председателями уездных управ.   
А в родной моей Каменке мимо развалин церкви шла процессия в сторону кладбища. Дождь накрапывал. Сам же я из полураспахнутой двери храма видел, как несут в гробу мальчика. Лицо его было в пурпу;рных пятнах, на челе золотился бумажный венчик.
Люди пели чуть ли не весёлыми голосами несуразную, как мне тогда показалось, песню. Смертную колыбельную, что я когда-то слышал под Архангельском от старухи-нищенки. Вот она, эта песня: 

Баю, баю, баю, бай.
Поскорее умирай!
Будем тебя хоронить,
В медный колокол звонить.
Бабушка старуушка
Отрежь полотенца.
Отрежь полотеенца
Завернуть младенца.
Тятька сдеелал гробок.
Из осиновых досок.
Подстелил подстилку,
Выкопал могиилку.
На Плешиивой горе,
На закатной стороне.
Поплачем-повоем,
Под дубом зароем.
Там-то есть кому качать,
Кому тебя величать.
           Дома 
          У  матери,
Кисель да блины.
Киисеель да блины.
То помиинки твои.
В лес по ягоды пойдём.
К тебе, дитятко, зайдём.

…Сам жанр этого песнопения был загадочен. Да и плакальщиц на похороны давно уж не приглашают. Разве что оркестр. А уж смертная колыбельная ни к селу, ни к городу была вовсе. Ведь она извечно пелась, чтобы силу обмануть нечистую, отогнать её от спящего малыша. На худой конец, могли реально пожелать лёгкой смерти слабому, нежизнеспособному младенцу. Но в гробике лежал мальчик, что и без того уже умер. Сам. По-настоящему. Для чего же это поскорей умирай? …Да и не младенец он по возрасту, а, видимо, первоклассник. То есть был первоклассником, пока не умер. 
Всё это время я лежал на холодном и твёрдом камне, вперив очи в бездну и размышлял о том, о чём Пастернак так и не поговорил с Мандельштамом.
Земной свой путь прошёл я безмятежно, почти без рисков. Разве, что в Душанбе в девяносто втором было немножко стрёмно.
И ещё в девяносто третьем в Москве мне случилось участвовать в государственном перевороте.  Я почти сутки на баррикадах тогда провёл рядом с Домом Голицына, в Брюсовом переулке. Арматурина - в правой руке, бутылка молотова - в левой. На голове каска строительная, в рюкзаке две пачки печенья и почти что целый блок Примы. Да, теперь-то смешно, а тогда казалось творим историю.  Мне повезло, я даже ранен не был.
Зато папа мой, оказавшийся по другую сторону баррикад, получил от мента по голове дубинкой, и его, окровавленного, увезли на скорой. Вот поэтому-то отец и не смог на другой день идти штурмовать Останкино. И остался жив. Там ведь многих потом убили. Ему было тогда восемьдесят два года. Умер он через двенадцать лет, после инфаркта, уже при Путине.

           …Сам-то я умереть не боюсь. И никогда не боялся. В жизни есть кое-что  похуже обычной смерти. Например, нейродегенеративные метаморфозы мозга с потерей памяти и последних остатков разума. Это ведь, действительно, кромешный ужас. Хорошо ещё, что человеку, потихоньку ставшему овощем и невольным извергом своих близких, этого уже не понять. …Но ведь мы-то  знаем, что такое с каждым  случиться может. Это и пугает, а не смерть в себе.
…Кстати, я и в посмертии страшного ничего не вижу. Даже если оно бы реально существовало.  В Ад не верю совсем, ведь не может Гд;ь быть таким вот извергом. …И Аида с Шеолом не признаю;.
…А чего бояться? Рая выдуманного для унылых и душных праведников? Так и его ведь в реальности не существует. Ни Нирваны, ни Мокши нет, ни Царства Небесного, ни пьяно-милитаристской Вальха;ллы. Чушь всё это. Наивная мифология.
 Следует ли нам, как индусам, бояться реинкарнации здесь, в Сансаре? Как кому, но мне лично подобная перспектива, наоборот, по кайфу! Не понимаю гностиков, что материальный мiр ненавидят и воспринимают жизнь как какой-то хоррор. А по мне, мiр земной – это то, что нам людям, как раз,  и нужно. …И материя с духом на самом деле неразделимы. …И на самом деле, нет никакого на самом деле. Всё реально. И всё бессмертно.   Омниверсум. Космос. Бг;. Я. Всё во мне. Я  во всём.
Я ведь знаю, что не умру. Вообще! Никогда! Каждым атомом своим, каждой клеткой, нейроном каждым я ощущаю бессмертие, переживаю вечность.
 И это, кстати, при том, что  три года назад у меня диагностирован рак простаты. С ним и живу. И что? Раньше-то о смерти своей, вообще, не думал, но получив диагноз сразу уразумел: Не умру!  Ни от рака, ни от ковида, ни от старости. Чувствую: Не умру и всё! Уж, во всяком случае, в этом тысячелетье. …Вот лежу тут на Лысой горе, посмеиваюсь над стариком Хайямом. Жду когда перестанут бомбить. 

Нет, я не сошёл с ума, я всё  отчётливо понимаю. …Хоть сознание мне и подсказывает то же, что говорит онколог, тело с ним не согласно и шлёт другие сигналы душе моей, мне самому, родным, человечеству, Космосу, даже, возможно, Бг;у. В результате у всех у нас хоть картины мiра и разные, но не конфликт получается между ними, не спор, а конструктивный диалог. Резонанс. Положительная обратная связь. Автогенератор.
И рождается чувство религиозно-витальное: Я бессмертен.   

…А уж если умру, меня добрые фёдоровцы воскресят. …Или трансгуманисты перезагрузят в клона. …Может душу мою очередной ИИ закачает в кремниевый носитель. Или Вселенная подарит мне квантовое бессмертье. …Это даже не важно.
На худой конец, просто в Небытии растворюсь. Усну,  И не будет ни снов мне, ни сладкого голоса. Ну, так, хотя бы высплюсь. …В этом Небытии я пробыл целое безвре;менье до своего рожденья ещё. Нет там страшного ничего. А все эти ваши мементо мори, ванитас и прочие пляски смерти – невротическая чепуха, отмазки для слабонервных. И малодушных. …А для попов всех религий - бизнес. 
 Смерть – не мiровое зло, как все думают, а орудие эволюции. Без  неё мы, остались бы дураками. Прокариотами, например. Рептилиями. В лучшем случае птицами. Не было бы нам ни естественного отбора, ни апоптоза.

…Бж;е мой, Бж;е мой, как когда-то сияли звёзды, как их много было. Часами мог на них смотреть. Куда они подевались?  Небо сделалось черным почти, видно одну Венеру, да ещё луну.  Это зрение у меня ухудшилось или атмосфера в Империи стала настолько грязной?
Дети растут в городах звёздного неба над головой не видя. Как же они будут жить без нравственного закона? Без удивления и благоговения.  …Может видят что-то чего мы не можем увидеть или не понимаем? И поэтому звёзды им не нужны.  Как и русский космизм.  И Грядущий Бг;. И Метафизика Всеединства. …Что им нужно?  Да чёрт их несчастных знает…

…А пока наверху, или где-то ещё, что-то бухало, я спокойно лежал между кустами фитны. Ждал, если и не библейского, то, хоть, простого неба. И о звёздном мечтал. …А огнекрылые попадали все на землю. Тихо сделалось. 
 
Я встал на ноги и пошёл домой. Позвонил сыну, сообщил, что отбой, мол,  и всё нормально.  Но едва после этого сделал пару шагов, сирена заголосила снова. Новая команда ангелов прибыла? Или аггелов. Или кого? Не знаю…
Мне пришлось на землю снова прилечь, но на этот раз ничком, как положено. Полежал немножечко и уснул… 

…А ружьё в тот день как всегда на стене висело, на немецком коврике-гобелене. Эти коврики с бахромой я в своей деревне видел часто. Взрослые говорили, будто они трофейные, и привезены солдатами с фронта. Думаю, это не так было. Впрочем, не важно.
…На гобелене заснеженным лесом летела тройка. Двое мужиков сидели в санях. А за ними бежали волки, тощие с высунутыми языками и совсем нестрашные. Впередисидящий мужик наяривал лошадей кнутом, а другой из ружья в серых целился. …Вот сейчас, как стрельнёт.
 …Там ещё лежали снопы, на санях. И ящик стоял какой-то. Мне с сюжетом, вроде бы, всё понятно было в детстве, кроме одной детали. До сих пор я её не могу постичь. Как уж ни старался.
У  мужика в ногах что-то красное. Может это санная полость такая. Или костёр горит, чтоб волков отпугивать. Или это кровь? Но откуда бы в санях костру взяться? Всё же загорится. И откуда кровь? …Я не знаю, в общем. Так до сих пор и не выяснил, хотя с творчеством Баумгартнера-Стойлова знаком малость.
…Но пятно это бесит меня.   
С тем ружьём незаряженным мы каждый раз играли, когда взрослых не было дома. Целились им друг в друга. А стрелок говорил что-нибудь, типа, хэнде хох! или даже сдавайся, рус!, а другой отвечал, например: нихт шиссен! Почему оба в этой игре говорили, как будто немцы, я не знаю. Но курок каждый раз спускался. 
В этот раз Мишка Крючков, одноклассник, захотел соригинальничать. В лоб мне стволом упёрся и произнёс грубым голосом: Ты перед сном пописала в песочек? Это мем у нас был такой. Изуродованная цитата из неинтересного кино про какого-то ревнивого негра.   
…Звук спускаемого курка показался довольно странным. Не таким, как обычно, а как будто пустым, звонким… Мы чуть-чуть испугались, Крючков побледнел. Разломили ружьё – патрон в патроннике!  Да ещё с жаканом. Мать моя женщина! Да ведь это была осечка!
Мишкин отец, человек не особенно трезвый, после прошлой охоты, видать, забыл оружие обезвредить. И не лежать бы моей головушке буйной на этой травке, не размышлять бы о смысле смерти и эволюции эмерджентной, если бы не спасла меня чудесная та осечка. …Вспоминая её я с благодарностью задремал…
…а проснувшись сам слез с дивана. Сам оделся. Бабуля ещё спала и чуть-чуть храпела. Я собрался гулять один, без неё, потому, что утром Муся принесла котят, они были маленькие, слепые, а  Бабуля их утопила в помойном ведре. Я заплакал и закричал, бросился на неё с кулаками, чтоб отнять котят, а она меня оттолкнула. Я  упал и больно ударился локтем.  Муся в сенках плакала. И я тоже плакал. Мы плакали очень долго. А потом на полу лежали. Муся мне лизала голову языком. Думала, наверное, что это её котята. Так мы и уснули.

Обувать ботинки мне было трудно. Всё из-за шнурков. Они такие длинные и запутываются. Я вышел во двор. Один, без бабушки. Посидел  на завалинке и начал копать ямку. Голубым совком. И в неё приползли червяки. Я обрадовался и стал с ними играть. Даже разговаривал понарошку. А потом сказал: До свидания, червяки.  И за калитку вышел. Там гулять нельзя. Там дорога и гоняют бешеные машины.
Дедуля брал меня с собой на  работу. Иногда. На Кусковский свой химзавод. Сажал рядом в телегу. И лошадка везла нас. А звали лошадку Галка. Мой Дедуля на химзаводе  работал химичником. Когда не возил на телеге грузы, залезал на  залазку и там химичил. Каждый день.
…По репродуктору говорили вчера, что труженики Подмосковья героически трудятся. Я  Бабулю спросил, кто эти труженики и почему они в Подмосковье? Она сказала: Наш дед такой труженик. И ничего больше не объяснила. Я подумал, что под Москвою, наверное, есть какое-то подземелье, и там трудятся труженики. Они все чумазые. Одеты в рваные тряпки. Наш Дедуля  вместе с ними трудятся, но одет в хорошую телогрейку.
…Как  они туда все залазиют, в это самое Подмосковье? – думал я. Но потом придумал, что все труженики из Химзавода туда спускаются через лаз. Это люк такой люк круглый. Он железный, с квадратиками. Я такой в Москве видел.
Сразу стало смешно и захотелось увидеть, как люди туда залезут. И залезть вместе с ними. И я пошёл на работу. К дедушке. Сам. Пешком.
…Вот Бабуля проснётся теперь и спросит: Где же наш Васенька? А Васеньки нету. Он уже залез в Подмосковье. Или просто из дома ушёл. Может быть его увели цыгане и утопили в Монастырском пруду.  Бабуля тогда заплачет. Ну и пусть плачет, так ей и надо. Муся тоже плакала.
А если Бабуля умрёт? Или мама? Я подумал об этом и мне стало очень больно. Неприятно в груди. Даже чуть не стошнило. Но я не плакал. И не вернулся домой.  А всё шёл и шёл. И никто мне не помешал. Никто не спросил: Где твои родители, мальчик? Так дошёл я до железнодорожного переезда, и там долго ждал пока паровоз проедет. Он вёз танки. На них сидели солдатики. И мне махали руками. И смеялись. А паровоз гудел очень громко… Что со мной потом случилось уже не помню.  …Я дошёл, наверное, до Дедули. Или может вернулся домой? Не знаю… Ничего не могу вспомнить. Только этих солдат и танки. И котят. …Да ещё грандиозный салют со столбами света от зенитных прожекторо;в.   

…Не успел добраться до дома, сирена опять орёт. Что-то зачастили, эти иранцы! Или кто? Будто издеваются надо мною лично. Я-то в чём виноват? Я не голосовал за Трампа.
Спускаюсь в бомбоубежище. Там такой гвалт стоит, будто евреи разом все перессорились. Хоть по жизни они подобрее японцев будут. Только очень шумят и иранцев с палестинцами не очень-то обожают. …А за что их обожать? За седьмое октября? Так думают все евреи.
…То одна сирены включается, то другая. Им подвывают наши собственные  пелефоны. А то вдруг из мобильников глоссолалия начинает орать. В общем, шумно.
Каждую минуту кто-то вбегает, базгает железная дверь. Рядом со мной и женой сидит девочка-даун и не умолкая твердит по-русски: Иди домой! Иди домой! Кому это она? Кажется, будто два этих слова только и знает. Нет,  один раз сказала вдруг: Сонечка, не надо так громко пукать. Голос у бедного ребёнка совсем противный.   
 
Позавчера, здесь во время такого же вот обстрела, я читал книжку патографическую про разных знаменитых людей. Наугад открыл, будто гадать собрался. Выпало про Толстого Льва. В молодости, помню, читал его, и считал великим писателем, хоть и не самым умным. …Эврология Льва Николаевича, ежели верить  книжке, вызвана проблемной наследственностью. Из неё же произросла и вся его великая проза, в частности, «Война и мир». …Я, хоть и  умней его немножечко  буду, и не психопат, ни  «Войны» ни «Мира» вот не написал. И, вообще, ничего стоящего не сделал. …Ну, почти.
…А девчонка всё повторяла. Иди домой, да иди домой. Может быть она это мне твердила? …Где мой дом? В России? Здесь на шестом этаже? В этом  бомбоубежище?
В Израиле такое называют миклат. В нём в военное время некоторые  ночуют. Даже  матрасы лежат, штук, наверно, десять.  А когда всё тихо, здесь ширяются наркоманы. Стол большой стоит. Много разнообразных стульев. Батареи бутылок с водой. Туалет работает.
Соседка с нижнего этажа рассказывала: Дочь на девятом месяце. Как она рожать будет? Под обстрелами что ли? Дай Бг;  к тому времени и война закончится. …Смотрю, а дочка её не беременная уже, а стоит с коляской! И никто никого не бомбит! В смысле, нет обстрелов. То есть не было целый месяц. А теперь опять. Из Ливана бьют, это точно. А соседка с дочкой и с малышкой в коляске у дверей собственной квартиры стоят. Говорит: Ничего страшного, это не Иран, в миклат не пойдём, куда нам по этажам с коляской. …Ну, и правильно. А Изя с Серёжей дома уже, наверное. Хорошо  мы поговорили…

…В Душанбе тогда было ужасно. Гражданская война – это самая злая из войн. Город обстреливали из советских Градов и каких-то неведомых мне градобойных  пушек. То бомбежка,  то вовчики с юрчиками, то зачистка, то  памирские, то разномастные мародёры. И все бегают с автоматами, с ножами, с палками, обкуренные. Останавливают прохожих, якобы, документы проверить, а на самом деле просто ограбить.  Стреляют в кого ни попадя, вламываются в квартиры, грабят, крушат всё, громят, насилуют женщин, даже маленьких девочек. Могут убить просто так, морда, например, не понравилась, или голос. Прямо на улице и убьют. Особенно, если ты русский или еврей. Или просто русскоязычный. Израильтяне-то молодцы, своих быстренько вывезли, хотя и не всех. Русские сами спасаются, кто как может. Прячутся у российских военных, только места не всем хватает. Обыватели создают отряды  самообороны, пытаются оказать мародерам какое-то сопротивление. Но разве такой вот тайфун удержишь? Многие русские пытаются убежать в Россию, только это очень опасно и дорого. В общем,  всем людям страшно…

А на стене часы. Дедуля, зевая,  подтягивает цепочку с гирькой, пальцами подталкивает маятник и от этого наступает утро… Может быть часы — это просто  маленькая машинка?  …Как мясорубка бабушкина или дедушкин патефон… Нет, в них что-то не только стучит и позвякивает,  а кажется будто дышит, булькает, шевелится… Может время в них варится? …Иди они,  живые? ..Или машинка? Машинка времени… Нас переносит в будущее…
А вечер сменялся утром... Приходила осень вслед за зимой и летом… День какой-нибудь вдруг повторялся снова… И опять. И снова… но немножечко по-другому.
   …А бывало, часы начинали шипеть, скрежетать и казалось вот-вот посыплются шестерёнки… И случится страшное… Время остановится, навсегда замрёт как в заколдованном  замке. Может быть умрёт…
…Но ничего ужасного не случалось… Чуть покашляв и пошипев часы успокаивались, и дышали-тикали себе дальше… Хлопала дверь… Половицы скрипели…  В бомбоубежище входили и  выходили люди…  Время не умирало, и не засыпало, а жизнь продолжалась… Я же всё сидел и сидел  в миклате.
К нам в Средиземноморск, слава Бг;у,  ни разу серьёзно не прилетело. Ну, почти…
Как ни старался везунчик Каани, не перехитрил смерти, а очередной аятолла теперь трубку не берёт. Император  Цинь Шихуан, что недавно создал Империю и построил Великую стену, повелел в Поднебесной все книги сжечь, а потом закопать живьём обнаруженных книжников.
Цинь Шихуан больше всего на свете боялся смерти. Он уже в тринадцатилетнем возрасте начал строить себе некрополь. Распорядился  заранее закопать там многотысячную армию терракотовых солдат в натуральную величину. По Империи для него выискивали  знахарей-чародеев, чтобы пытками вызнать у них рецепт эликсира жизни. И в конце концов, видно, вызнали. Тайна была раскрыта. Эликсир изготовили. Шихуан  взял его трясущимися руками и немедленно выпил.  Умер молниеносно. 
Династия рухнула в течение трёх лет, дворец сожгли, столицу разрушили,  и жителей перебили. Терракотовых солдатиков откопают спустя пару тысяч лет.  Могилу императора не найдут никогда. В Москве бомбоубежищ нет
…А вот кот Харитон, сука, терроризирует публику утверждениями, будто  атомный апокалипсис прямо в этом году и начнётся. То ли Израиль отработает по Ирану, то ли Россия по Украине, если не по Европе. Или наоборот. А?!  …Убить упрямую тварь! …Хорошо ещё, что я нострадамусам, вангам  и жириновским всяким ни пса не верю.  …Разве что иеромонаху Авелю. Да и то не всегда.
…Но уж никак не коту. Особенно, если это Кот Шрёдингера.
…Впрочем, именно ему-то и можно верить. 

Столь мало на свете собеседников достаточно релевантных, что приходится умному человеку то и дело с собой разговаривать. Потому он и вынужден культивировать  в себе нечто вроде диссоциативного расстройства личности. Вот попробуй-ка сгенерировать из себя на момент подобного диалога суб-личности или квази-личности, что теряют единую идентичность,  обретая отдельное «я», то есть просто становятся альтерами.
Думаю, так поступает Платон расщеплявший себя в Диалогах на разных персонажей. И полифони;я Достоевского базируется на том же, как и любая, полифония. Это расщепление вовсе не реакция на вытесненную травму, а эустресс, так сказать, гормезис, положительный когнитивный ответ на социально-психологический вызов. Он не наносит вреда здоровью, в том числе и психическому, а напротив рождает чувство жизненного удовлетворения, экзистенциальной радости, как и другие нормальные чувства.