Джакомо Леопарди - Дрок - Цветок пустыни

XXXIV – La ginestra, o fiore del deserto — Дрок, или Цветок пустыни
Giacomo Leopardi (итальянский поэт 1798–1837) — крупнейший итальянский поэт-романтик, философ-моралист и филолог.

"Но люди более возлюбили
тьму, нежели свет" (Евангелие от Иоанна, III, 19)

Мой перевод с итальянского:

Здесь, на бесплодии бездушного холма
Горы-злодейки и Везувия-убийцы,
Где нет деревьев и приветливых цветов,
Ни взору милых разноцветных сорных трав,
Ты, смелый дрок, благоухающим кустом
Отважным стражем украшаешь эту пустошь.
Ты опоясываешь царство немоты,
Скрываешь шрамы в стеблях вымершей пустыни,
Один владыкою презреешь мира смерть,
Огнём помолвленный с безмолвной наготою
Шрихом свидетельства империю хранишь.

Тебя я вижу, облюбованный землёй,
Печальник мест, трофей покинутого миром,
На поле брани с мёртвым пеплом споришь ты,
Застывшей лаве бросив вызов стойкой жизни.
Ногами путник не встревожит магмы шаг,
Но вьёт гнездо птенцам отчаянная птица,
Змея и кролик возвращаются в нору,
Тобой насытившись, видением о прошлом.
Здесь были виллы, пашни в золоте хлебов,
Счастливым стадом здесь гуляла безмятежность,
Сады, дворцы служили сильным господам,
И всё казалось нескончаемо живучим.

В тени убежищ, гордость славных городов -
Гора - вулкан заснувший, виды дополняла,
Но воспылала в зеве огненном гортать,
И смерть низвергла, выжигая плоть живую.
Руины ныне окружают всё вокруг,
Здесь было пекло в цвет и смрад страшнее ада,
Ты источаешь мук нежнейший аромат,
Небесной сладостью и страстью опъянённый.
Утешь пустыню, пусть придёт на склоны жизнь.
Удел людей - хвалами к Богу воспылавшим,
Узнать, как дороги носители корней,
Узреть бесценность щедрой любящей Природы.

Здесь человечеству возможно оценить
Всю мощь родов и привлекательность соседства.
Земля-кормилица - суровая вдова,
Она сама в час неожиданного рока,
Вся обездвижилась, иссохла, умерла,
Харкала, пеплом поперхнувшись, в свод высокий.
Жизнь уничтожена, казалось, целиком.
Гарь подступила к бирюзе морских заливов,
Прогресс судьбы запечатляя в толще зла.

Взгляни сюда сквозь искажение зеркал,
Век отражённый мир покажет неразумный.
Там, в прошлом, мыслям, пробуждёным гневу вспять,
Проложен путь вокресшим в омуте печали.
Взывай к прозрению достойные умы,
Ни амальгамой не кичись, ни отступленьем,
Детей Отца ехидной лести не корми,
Судьба жестока вслед ребяческим замашкам.

Тебя порой поднимут завистью на смех
Между собой сведут прижизненно в могилу,
Неся позор, печать презрения к тебе,
Отняв мечты и даже помыслы о лучшем.
Придай забвению ничтожный призрак зла
В груди храни лишь то, что выгодно эпохе,
И от души смеясь, удача вступит в бой
С тобой разделит роскошь праведной свободы,
Порабощённый разум вновь не возродить.

Итогам варварства воздав благодареньем,
К цивилизации восходит человек
Народы выживут, взрастив деревьев ветви.
Уроки истины не по душе пришлись?
В суровой доле, низкой участи спасенье.
Природа страху много места отвела,
Свет отвернётся, тьма не дарит утешенье:
Став беглецом и сам презрешшь тень свою,
И лишь идущий за Лучом Великосветным
Ты всех глумящихся оставишь за собой
Уделом смертности безумных правит хитрость,
Она возносит в мыслях их до самых звёзд.

Бывает немощный и званьем не великий,
Но, коль душа его возвышенно нежна
Себя не мнит он благородным и могучим,
В избытке злата нет ни крохи торжества.
Грех выставляет напоказ своё богатство,
Роскошной жизни или стати аргумент,
Фигура стройная - не козырь совершенства.
Лишённый силы и богатства без стыда,
Верней минует тропы горя и печали,
Он всё оценит, прямо скажет о себе,
Скрывать не стоит - дело истине верно.

Хвастун - глупец - не благородное создание,
Рождён погибнуть или много лет страдать,
Страницы гордости зловонной чужды счастью
Судьба возвышенно их сможет обуздать.
Но в сомне радостей, послушных небесам
В земле рождаются корней живучих счастье
А в море вольном своенравная волна
Ветрам послушна, лунных взглядов дуновенью,
Обвал подземный может воздуха лишить,
И уничтожить даже память об ушедшем.
+++++++++++++
Природа благостна, щедра, мудрее всех,
Но, умирая смертных глаз отвесть не в силах
От скорбных лиц забвенья, горести, беды,
Судьбе-злодейке откровенно повествует
О том, что кара, уготованная нам,
Признанья жаждет, не мирского снисхожденья.

Предел величия и силы проявив,
Свои страдания она не умножает,
И человека обвииняет только в том,
Что он от боли братской ярости подвержен
(О, бремя ненависти - самый тяжкий грех!)
И возлагает всю вину на мать-убийцу,
Что рождена жестокой мачехой страстей.

Она считает рок и жертвеность врагами,
Что человечество способно пережить
В своём единстве много бед непостоянства.
Она союзница для праведных людей
Объемлет их нежнейшей искренней любовью
И предлагает помощь высшего ума
Принять лекарством для борьбы с огромной болью.

Чинить препятствия сеседям, ближних бить,
Ловушки ставить - недостойно и безумно.
Солдат не может суть приказа изменить,
В разгар войны и мести вражеской атаки.
Он иногда, впадая в раж, своих казнит,
И забывает о противнике и цели,
И сеять панику меж воинов велит
Разит мечом свой род, отряд и окруженье.

Когда те мысли станут ясными, как день,
Широким массам, как уже бывало прежде,
Основы знаний станут истиной добра,
Изгнав надолго первобытный ужас страха.
Природа-мать для человека божество
И столь же смертна, как любой в людском союзе.
Объятья праведной гражданственной судьбы
Рождает вера в добродетель, справедливость,
Подмена правды - это только смутный миф,
Нечестность вымысла надменна и коварна,
Но заблуждений ненадёжность - корень зла.
++++++++++++++++++++++

Часто на этих берегах,
которые, пустынные, коричневые,
одеваемые затвердевшей волной и, кажется, качающиеся,
я сижу ночью; и на печальной земле,
в чистейшем синем цвете,
я вижу, как сверху сияют звезды,
которые издалека отражают,
море и все искры вокруг,
сквозь безмятежную пустоту сияет мир.

И тогда мои глаза устремляются на эти огни,
которые кажутся им точкой,
и огромны, так что по сравнению с ними земля и море
действительно являются точкой; для которых
не только человек, но и этот,
Глобус, где человек ничто,
совершенно неизвестен; И когда я смотрю
На эти еще более далекие,
Почти скопления звезд,
Которые нам кажутся туманом, для которого не человек
И не только земля, но все сразу,
Бесконечное число и масса,
Вместе с золотым солнцем, наши звезды
Либо неизвестны, либо кажутся
Они земле точкой
Туманного света; мне кажется,
Кем же ты кажешься, о потомство
Человека? И вспоминая,
Твое состояние здесь, внизу, знаком которого является земля,
по которой я ступаю; а затем с другой стороны,
Что ты считаешь себя госпожой и концом,
Отданным Всему, и сколько раз
Ты соизволила рассказывать истории в этой темной
Песчинке, которая называется землей,
Ради тебя, о вселенских вещах

Спуститесь, авторы, и часто беседуйте
приятно с вашими, и те, кто, возобновляя свои насмешливые
мечты, оскорбляют мудрых,
даже нынешний век, который в знаниях
и в цивилизованных нравах
Кажется, что все движутся вперед; что же тогда,
несчастное смертное потомство, или какая мысль
в конце концов постигает мое сердце по отношению к вам?

Я не знаю, что преобладает: смех или жалость.
Как маленькое яблоко, падающее с дерева,
которое там поздней осенью
созревание без всякой другой силы сбивает с ног,
сладкие жилища муравьиного народа,
выкопанные из мягкой почвы
с большим трудом, и дела,
и богатства, которые, собранные в качестве доказательства
долгим трудом, усердный народ
благоразумно собрал в летний сезон,
раздавленные, пустынные и укрытые
в одно мгновение; Взмывая сверху,
Из грохочущего чрева
Спеша в глубокое небо
Из пепла, пемзы и камней
Ночь и разрушение, пропитанные
Кипящими потоками,
Или вдоль склона горы
Яростно среди травы
Из расплавленных камней
И из металлов и огненного песка
Спускаясь в огромном потоке,
Города, которые море разбросало там на краю,
Берег, смятый,
И разбитый и покрытый,
Через несколько мгновений: волны теперь касаются тех,
Коз, и новые города
Возникают на другой стороне, чьи подножия
Это погребенные и поверженные стены,
Трудная гора почти топчет у ее подножия.

Природа не питает большего уважения или заботы к потомству человека,
чем к муравью: и если убийство реже происходит у первого,
чем у второго,
то это не происходит ни с чем другим,
Кроме того, что родословная человека менее плодотворна.

Прошло целых восемнадцать веков,
с тех пор как исчезли многолюдные поселения, угнетенные
огненной силой,
И крестьянин, устремленный
на виноградники, которые на этих полях едва питают мертвый и покрытый пеплом ком,
Все еще поднимает свой взор
Подозрительно к Роковой Вершине,
которая ничто никогда не делало мягче,
Все еще стоит ужасная, все еще угрожает
Убийством себе, своим детям и своему имуществу,
Этим беднягам. И часто
Несчастный человек на крыше
Провинциального хостела, в блуждающем
Дыхании, не спит всю ночь,
И много раз прыгая, исследует путь
Страшного кипения, которое изливается
Из неисчерпаемого чрева
На песчаную спину, где сияет
Морской берег Капри
И порты Неаполя и Мерджеллины.

И если он видит приближающуюся воду, или если в темноте
домашнего колодца он когда-либо слышит шум воды,
бурлящей с упоением, он будит своих детей,
быстро будит жену, и они убегают со всем,
что могут украсть,
он видит вдали свое привычное
гнездо и небольшое поле,
которое было его единственным щитом от голода,
жертвой обжигающей волны,
которая трещит и неумолимо
распространяется по нему.
Возвращается к небесному лучу
после древнего забвения, исчезнувшая
Помпеи, словно погребенный
скелет, который из земли
жадность или жалость возвращают на поверхность;
и с опустевшего форума
возвышаясь между рядами
усеченных колоннад, паломник
издалека созерцает двухчастное ярмо
и дымящийся гребень,
который все еще грозит разбросанными руинами.

И если он видит приближение воды, или если в темноте
домашнего колодца он когда-либо слышит шум воды,
горячо журчащей, он будит своих детей,
он будит свою жену в спешке, и они убегают со всем,
что могут,
он видит вдали свое привычное
гнездо и небольшое поле,
которое было его единственным щитом от голода,
жертвой обжигающей волны,
которая трещит и неумолимо
распространяется по нему.
Он возвращается к небесному лучу,
после древнего забвения, исчезнувшая
Помпеи, словно погребенный
скелет, который из земли
жадность или жалость возвращают на поверхность;

и с опустевшего форума,
возвышаясь между рядами
усеченных колоннад, паломник
издалека созерцает двухчастное ярмо,
и дымящийся гребень,
который все еще грозит разбросанными руинами.

И в ужасе тайной ночи
Сквозь пустые театры, сквозь изуродованные храмы
и сквозь разрушенные
Дома, где летучая мышь скрывает свое рождение,
Словно зловещий факел,
Бродящий по пустым дворцам,
Летит сияние погребальной лавы,
Которое издалека сквозь тени
Краснеет и окрашивает окружающие места.

Так, не подозревая о человеке и о веках,
Которые он называет древними, и о преемственности,
Следующей от предков к внукам,
Природа вечно зеленеет и действительно движется
По такому длинному пути,
Что кажется, будто она стоит на месте. Тем временем рушатся царства,
Люди и языки проходят мимо: она этого не видит:
И человек присваивает себе хвастовство вечностью.

И ты, медлительная метла,
Кто с благоухающими лесами
Украшаешь эти опустошенные поля,
Ты тоже скоро поддашься жестокой силе
подземного огня,
Который, вернувшись в место,
Ты уже знаешь, распространит свой жадный край
На твои мягкие леса. И ты склонишься
Под беззащитным смертным свертком
Твоей невинной головой:
Но не склонялась до тех пор напрасно,
Трусливо молясь перед
Будущим угнетателем; но не возвышалась
С безумной гордостью к звездам,
И не над пустыней, где
И твой дом и родина,
Ты была не по воле, а по судьбе;
Но мудрее, но все же намного
Менее немощна, чем человек, поскольку ты не верила, что твои хрупкие
роды
Либо по судьбе, либо по тебе самой стали бессмертными.

Оригинал:

Qui su l’arida schiena
Del formidabil monte
Sterminator Vesevo,
La qual null’altro allegra arbor n; fiore,
Tuoi cespi solitari intorno spargi,
Odorata ginestra,
Contenta dei deserti. Anco ti vidi
De’ tuoi steli abbellir l’erme contrade
Che cingon la cittade
La qual fu donna de’ mortali un tempo,
E del perduto impero
Par che col grave e taciturno aspetto
Faccian fede e ricordo al passeggero.
Or ti riveggo in questo suol, di tristi
Lochi e dal mondo abbandonati amante,
E d’afflitte fortune ognor compagna.
Questi campi cosparsi
Di ceneri infeconde, e ricoperti
Dell’impietrata lava,
Che sotto i passi al peregrin risona;
Dove s’annida e si contorce al sole
La serpe, e dove al noto
Cavernoso covil torna il coniglio;
Fur liete ville e colti,
E biondeggi;r di spiche, e risonaro
Di muggito d’armenti;
Fur giardini e palagi,
Agli ozi de’ potenti

Gradito ospizio; e fur citt; famose
Che coi torrenti suoi l’altero monte
Dall’ignea bocca fulminando oppresse
Con gli abitanti insieme. Or tutto intorno
Una ruina involve,
Dove tu siedi, o fior gentile, e quasi
I danni altrui commiserando, al cielo
Di dolcissimo odor mandi un profumo,
Che il deserto consola. A queste piagge
Venga colui che d’esaltar con lode
Il nostro stato ha in uso, e vegga quanto
E’ il gener nostro in cura
All’amante natura. E la possanza
Qui con giusta misura
Anco estimar potr; dell’uman seme,
Cui la dura nutrice, ov’ei men teme,
Con lieve moto in un momento annulla
In parte, e pu; con moti
Poco men lievi ancor subitamente
Annichilare in tutto.
Dipinte in queste rive
Son dell’umana gente
Le magnifiche sorti e progressive.

Qui mira e qui ti specchia,
Secol superbo e sciocco,
Che il calle insino allora
Dal risorto pensier segnato innanti
Abbandonasti, e volti addietro i passi,
Del ritornar ti vanti,
E proceder il chiami.
Al tuo pargoleggiar gl’ingegni tutti,
Di cui lor sorte rea padre ti fece,
Vanno adulando, ancora
Ch’a ludibrio talora
T’abbian fra se. Non io
Con tal vergogna scender; sotterra;
Ma il disprezzo piuttosto che si serra
Di te nel petto mio,
Mostrato avr; quanto si possa aperto:
Ben ch’io sappia che obblio
Preme chi troppo all’et; propria increbbe.
Di questo mal, che teco
Mi fia comune, assai finor mi rido.
Libert; vai sognando, e servo a un tempo
Vuoi di novo il pensiero,
Sol per cui risorgemmo

Della barbarie in parte, e per cui solo
Si cresce in civilt;, che sola in meglio
Guida i pubblici fati.
Cos; ti spiacque il vero
Dell’aspra sorte e del depresso loco
Che natura ci di;. Per questo il tergo
Vigliaccamente rivolgesti al lume
Che il fe palese: e, fuggitivo, appelli
Vil chi lui segue, e solo
Magnanimo colui
Che se schernendo o gli altri, astuto o folle,
Fin sopra gli astri il mortal grado estolle.

Uom di povero stato e membra inferme
Che sia dell’alma generoso ed alto,
Non chiama se n; stima
Ricco d’or n; gagliardo,
E di splendida vita o di valente
Persona infra la gente
Non fa risibil mostra;
Ma se di forza e di tesor mendico
Lascia parer senza vergogna, e noma
Parlando, apertamente, e di sue cose
Fa stima al vero uguale.

Magnanimo animale
Non credo io gi;, ma stolto,
Quel che nato a perir, nutrito in pene,
Dice, a goder son fatto,
E di fetido orgoglio
Empie le carte, eccelsi fati e nove
Felicit;, quali il ciel tutto ignora,
Non pur quest’orbe, promettendo in terra
A popoli che un’onda
Di mar commosso, un fiato
D’aura maligna, un sotterraneo crollo
Distrugge s;, che avanza
A gran pena di lor la rimembranza.
Nobil natura ; quella
Che a sollevar s’ardisce
Gli occhi mortali incontra
Al comun fato, e che con franca lingua,
Nulla al ver detraendo,
Confessa il mal che ci fu dato in sorte,
E il basso stato e frale;
Quella che grande e forte
Mostra se nel soffrir, n; gli odii e l’ire
Fraterne, ancor pi; gravi
D’ogni altro danno, accresce
Alle miserie sue, l’uomo incolpando
Del suo dolor, ma d; la colpa a quella
Che veramente ; rea, che de’ mortali
Madre ; di parto e di voler matrigna.

Costei chiama inimica; e incontro a questa
Congiunta esser pensando,
Siccome ; il vero, ed ordinata in pria
L’umana compagnia,
Tutti fra se confederati estima
Gli uomini, e tutti abbraccia
Con vero amor, porgendo
Valida e pronta ed aspettando aita
Negli alterni perigli e nelle angosce
Della guerra comune. Ed alle offese
Dell’uomo armar la destra, e laccio porre
Al vicino ed inciampo,
Stolto crede cos;, qual fora in campo
Cinto d’oste contraria, in sul pi; vivo
Incalzar degli assalti,
Gl’inimici obbliando, acerbe gare
Imprender con gli amici,
E sparger fuga e fulminar col brando
Infra i propri guerrieri.
Cos; fatti pensieri
Quando fien, come fur, palesi al volgo,
E quell’orror che primo
Contra l’empia natura
Strinse i mortali in social catena,
Fia ricondotto in parte
Da verace saper, l’onesto e il retto
Conversar cittadino,
E giustizia e pietade, altra radice
Avranno allor che non superbe fole,
Ove fondata probit; del volgo
Cos; star suole in piede
Quale star pu; quel ch’ha in error la sede.

Sovente in queste rive,
Che, desolate, a bruno
Veste il flutto indurato, e par che ondeggi,
Seggo la notte; e sulla mesta landa
In purissimo azzurro
Veggo dall’alto fiammeggiar le stelle,
Cui di lontan fa specchio
Il mare, e tutto di scintille in giro
Per lo v;to Seren brillar il mondo.
E poi che gli occhi a quelle luci appunto,
Ch’a lor sembrano un punto,
E sono immense, in guisa
Che un punto a petto a lor son terra e mare
Veracemente; a cui
L’uomo non pur, ma questo
Globo ove l’uomo ; nulla,
Sconosciuto ; del tutto; e quando miro
Quegli ancor pi; senz’alcun fin remoti
Nodi quasi di stelle,
Ch’a noi paion qual nebbia, a cui non l’uomo
E non la terra sol, ma tutte in uno,
Del numero infinite e della mole,
Con l’aureo sole insiem, le nostre stelle
O sono ignote, o cos; paion come
Essi alla terra, un punto
Di luce nebulosa; al pensier mio
Che sembri allora, o prole
Dell’uomo? E rimembrando
Il tuo stato quaggi;, di cui fa segno
Il suol ch’io premo; e poi dall’altra parte,
Che te signora e fine
Credi tu data al Tutto, e quante volte
Favoleggiar ti piacque, in questo oscuro
Granel di sabbia, il qual di terra ha nome,
Per tua cagion, dell’universe cose

Scender gli autori, e conversar sovente
Co’ tuoi piacevolmente, e che i derisi
Sogni rinnovellando, ai saggi insulta
Fin la presente et;, che in conoscenza
Ed in civil costume
Sembra tutte avanzar; qual moto allora,
Mortal prole infelice, o qual pensiero
Verso te finalmente il cor m’assale?
Non so se il riso o la piet; prevale.
Come d’arbor cadendo un picciol pomo,
Cui l; nel tardo autunno
Maturit; senz’altra forza atterra,
D’un popol di formiche i dolci alberghi,
Cavati in molle gleba
Con gran lavoro, e l’opre
E le ricchezze che adunate a prova
Con lungo affaticar l’assidua gente
Avea provvidamente al tempo estivo,
Schiaccia, diserta e copre
In un punto; cos; d’alto piombando,
Dall’utero tonante
Scagliata al ciel, profondo
Di ceneri e di pomici e di sassi
Notte e ruina, infusa
Di bollenti ruscelli,
O pel montano fianco
Furiosa tra l’erba
Di liquefatti massi
E di metalli e d’infocata arena
Scendendo immensa piena,
Le cittadi che il mar l; su l’estremo
Lido aspergea, confuse
E infranse e ricoperse
In pochi istanti: onde su quelle or pasce
La capra, e citt; nove
Sorgon dall’altra banda, a cui sgabello
Son le sepolte, e le prostrate mura
L’arduo monte al suo pi; quasi calpesta.

Non ha natura al seme
Dell’uom pi; stima o cura
Che alla formica: e se pi; rara in quello
Che nell’altra ; la strage,
Non avvien ci; d’altronde
Fuor che l’uom sue prosapie ha men feconde.

Ben mille ed ottocento
Anni varc;r poi che spariro, oppressi
Dall’ignea forza, i popolati seggi,
E il villanello intento
Ai vigneti, che a stento in questi campi
Nutre la morta zolla e incenerita,
Ancor leva lo sguardo
Sospettoso alla vetta
Fatal, che nulla mai fatta pi; mite
Ancor siede tremenda, ancor minaccia
A lui strage ed ai figli ed agli averi
Lor poverelli. E spesso
Il meschino in sul tetto
Dell’ostel villereccio, alla vagante
Aura giacendo tutta notte insonne,
E balzando pi; volte, esplora il corso
Del temuto bollor, che si riversa
Dall’inesausto grembo
Sull’arenoso dorso, a cui riluce
Di Capri la marina
E di Napoli il porto e Mergellina.

E se appressar lo vede, o se nel cupo
Del domestico pozzo ode mai l’acqua
Fervendo gorgogliar, desta i figliuoli,
Desta la moglie in fretta, e via, con quanto
Di lor cose rapir posson, fuggendo,
Vede lontano l’usato
Suo nido, e il picciol campo,
Che gli fu dalla fame unico schermo,
Preda al flutto rovente
Che crepitando giunge, e inesorato
Durabilmente sovra quei si spiega.
Torna al celeste raggio
Dopo l’antica obblivion l’estinta
Pompei, come sepolto
Scheletro, cui di terra
Avarizia o piet; rende all’aperto;
E dal deserto foro
Diritto infra le file
Dei mozzi colonnati il peregrino
Lunge contempla il bipartito giogo
E la cresta fumante,
Ch’alla sparsa ruina ancor minaccia.


E nell’orror della secreta notte
Per li vacui teatri, per li templi
Deformi e per le rotte
Case, ove i parti il pipistrello asconde,
Come sinistra face
Che per voti palagi atra s’aggiri,
Corre il baglior della funerea lava,
Che di lontan per l’ombre
Rosseggia e i lochi intorno intorno tinge.
Cos;, dell’uomo ignara e dell’etadi
Ch’ei chiama antiche, e del seguir che fanno
Dopo gli avi i nepoti,
Sta natura ognor verde, anzi procede
Per s; lungo cammino,
Che sembra star. Caggiono i regni intanto,
Passan genti e linguaggi: ella nol vede:
E l’uom d’eternit; s’arroga il vanto.

E tu, lenta ginestra,
Che di selve odorate
Queste campagne dispogliate adorni,
Anche tu presto alla crudel possanza
Soccomberai del sotterraneo foco,
Che ritornando al loco
Gi; noto, stender; l’avaro lembo
Su tue molli foreste. E piegherai
Sotto il fascio mortal non renitente
Il tuo capo innocente:
Ma non piegato insino allora indarno
Codardamente supplicando innanzi
Al futuro oppressor; ma non eretto
Con forsennato orgoglio inver le stelle,
N; sul deserto, dove
E la sede e i natali
Non per voler ma per fortuna avesti;
Ma pi; saggia, ma tanto
Meno inferma dell’uom, quanto le frali
Tue stirpi non credesti
O dal fato o da te fatte immortali.

___________________________________________
Перевод А.Наймана

;Здесь, на хребте иссохшем
;Немыслимой горы,
;Везувия-злодея,
Где ни деревьев, ни цветов не видно,
Разбрасываешь редкие кусты
;Лишь ты, душистый дрок.
Я видел: стебель твой, пустыни друг,
Был украшеньем диких мест вокруг
;Стен города, когда-то
Цветущего, как женщина; казалось,
Великолепья прежнего утрата
Была ясней из-за цветов твоих.
И вот тебя я вижу вновь окрест,
;Любитель мрачных мест,
;Покинутых всем миром,
;Несчастья спутник верный.
;На этой почве, пеплом
;Засыпанной бесплодным,
Окаменевшей лавою покрытой,
Звенящей под ногой скитальца; здесь,
Где, извиваясь в солнечных лучах,
;Змея ютится, здесь,
;Где кролик убегает
В знакомую извилистую норку,
Когда-то были пашни и усадьбы
Богатые, колосья золотились,
;Стада мычали; тут
;Владык дворцы стояли;
;Цвели сады — приют
Досугов их, и в славе города;
Но их и всех, кто жил в них, затопил
Поток, извергнут бешеной горой,
Из огненного зева изрыгавшей
Фонтаны молний. Нынче все вокруг
;Развалинами стало,
Где ты растешь, цветок прекрасный; как бы
Сочувствуя чужому горю, ты
Шлешь в небо утешающий пустыню
Свой запах нежный. Пусть на эти склоны
Придет привыкший славить наш удел,
;И пусть увидит он
;Смысл истинный забот
О человеке любящей природы.
;И как могуч наш род,
О том узнать здесь истину он сможет:
Захочет — половину уничтожит
Кормилица-природа, смертных, нас
;Одним движеньем легким
;В любой нежданный час,
;А чуть сильнее вздрогнет —
;И вмиг исчезнут все.
Тут, на земле, осталось следом дивным
;То самое, что нынче
Зовут «грядущим светлым, прогрессивным».
Гляди на отражение свое,
;Век глупый и надменный,
;Покинувший стезю,
Намеченную возрожденной мыслью,
Вспять повернув, гордишься тем, что прав,
;Попятный путь назвав
;Движением вперед.
;И все умы, которым
Тебя в отцы дала судьбина злая,
Твоим капризам потакают льстиво,
;А за спиной глумливо
;Кривляются, но я
В могилу столь постыдно не сойду —
;Пусть будет на виду
;Все, что душа моя
;Скопила,— я откроюсь,
Хоть знаю участь, ждущую того,
Кто досаждает веку своему.
;Над нашим общим злом
;Смеюсь я до сих пор.
Мечтаешь о свободе, но опять
Мысль хочешь в слуги времени отдать,
Ту мысль, благодаря которой мы
;Из варварства едва лишь
;Восстали, мысль во славу
;Гражданственности, к высям
Повсюду судьбы общества ведущей.
;Тебе же не по нраву
Прямая правда о ничтожном месте,
Природою нам данном на земле.
Поэтому ты стал спиною к свету,
И — жалкий трус — ты называешь трусом
Стремящегося к свету смельчака,
Достойным же — глупца иль хитреца,
Кто, над собой глумясь иль надо всеми,
Наш бедный жребий славит без конца.
И если бедный, слабый человек
;Быть честным, благородным
Желает — он ни называть не должен
И не считать себя богатым, сильным,
;Ни выставлять для нас
И доблесть и богатство напоказ;
Не должен и того стыдиться он,
Что золотом и силой обделен.
;Он это признает
;Открыто, заставляя
Ценить лишь то, что в нем и вправду есть.
И благородным я не в силах счесть
;Рожденного на гибель,
;Возросшего в лишеньях

И говорящего: «Для наслаждений
;Я создан!» Изливает
Он смрадную гордыню на бумагу
И соблазняет будущим блаженством
;И полнотою счастья
(Которые и небу неизвестны,
;Не только что земле)
Всех обитателей планеты нашей,
;В то время как довольно
;Морской обычной бури,
;Землетрясенья или
Тлетворных ветров, чтобы навсегда
Несчастный смертный сгинул без следа.
;А благороден тот,
;Кто может без боязни
Очами смертными взглянуть в лицо
Уделу общему и откровенно,
;Ни слова не скрывая,
Поведать о несчастной доле нашей,
О жизни беззащитной и ничтожной;
Тот благороден — сильный и великий
;В страданьях,— кто несчастья
;Не углубляет тем,
Что зло таит на брата (всяких бед
;Опасней это), в горе
Своем не человека обвиняя,
Но истинно виновную, для смертных
Мать — по рожденью, мачеху — по жизни.
Ее-то благородный человек
;Врагом и называет,
И, полагая, что в боренье с ней
;Сплоченней и сильней
Все общество людское стать должно,—
;Считает он людей
Одним союзом, предлагая всем
Свою любовь сердечную, всегда
Спеша на помощь или прося о ней
В опасностях бесчисленных, в тревогах
;Борьбы всеобщей. Он
Считает глупым брать оружье, ставить
;На ближних западни
В ответ на оскорбленья их; они —
Друзья на поле битвы; разве можно
Лицом к лицу с врагом, в разгар сраженья,
;Противника забыть
И учинить жестокий спор с друзьями
;И собственные рати,
Мечом сверкая, в бегство обращать?
;Когда народ опять
Узнает эти мысли, как когда-то,
;И страх перед природой,
;Всех издавна связавший
В общественную цепь, чуть-чуть ослабнет
Благодаря познанию — тогда
;Содружество людей,
;Добро и справедливость
Взойдут не из чванливого безумства,
На коем честность зиждется толпы,
Хоть неизбежное грозит паденье
Всему, что зиждется на заблужденье.

;Сижу я часто ночью
;Здесь, в безотрадном месте,
Одетом в траур замершим потоком,
Хранящим вид движенья; здесь, в степи
;Унылой, вижу я,
Как в чистом синем небе блещут звезды,
;Там, в море, отражаясь;
Как в ясной пустоте весь мир сверкает
;И вспыхивают искры.
Когда на них я устремляю взгляд,
;Мне кажется, горят
Лишь точки в вышине, а в самом деле
;Земля с ее морями
В сравненье с ними точка — так они
Огромны, и не только человек —
;Им не видна планета,
Где человек затерян; и когда
Я вижу те далекие созвездья,
;Что кажутся туманом,
Откуда уж ни люди, ни земля
Неразличимы, ни все наши звезды
Бесчисленные вместе с ярким солнцем,
Иль выглядят такими, как они
Нам видятся — в туманном свете точкой,—
;Когда я вижу это,—
;Каким в моих глазах
Ты выглядишь, о род людской! И вспомнив
Об участи твоей, которой символ —
Земля вот эта под моей ступней,
;И вспомнив также то,
Что видишь ты в себе и господина,
И цель всего, и вспомнив, как ты любишь
Пустую болтовню; и как поэты,
Из-за тебя вселенную забыв
И обратясь к неведомой песчинке
По имени Земля, тебя развлечь
Стараются; и как ты до сих пор,
Когда мы превзошли расцветом знаний
;Все времена другие,
Ум оскорбляешь истинный, чтоб только
Мечтанья смехотворные воскресли,—
Тогда не знаю я: в душе моей
Насмешка или жалость — что сильней?

Как маленькое яблоко, созрев,
;В осенний день летит
На землю и уничтожает, давит
И сокрушает тяжестью паденья
;Построенные в мягкой
;Земле, с большим трудом,
Жилища муравьев, все их богатства,
Накопленные летом терпеливо,
;Так ночь и разрушенье,
;Швыряя сверху пемзу,
;Куски горы и пепел,
Гремящим лоном в вышину небес
;Извергнутые, вместе
;С бегущим по траве
;Взбесившимся потоком
;Расплавленных камней,
;Металла и песка,
За несколько мгновений искрошили,
;Засыпали и смяли
Обласканные морем города
На дальнем берегу; теперь пасутся
;Здесь козы; города
Другие поднимаются, подножьем
Им служат погребенные, а стены
Повергнутые злобная гора
;Как будто попирает.
Природе эта нравится игра:
Ей род людской — что племя муравьев.
;Различье только в том,
Что муравьи, конечно, плодовитей
И числят меньше бедственных событий.

Уж восемнадцать минуло столетий
С тех пор, как в диком пламени исчезли
;Людские поселенья —
Крестьянин же, возделавший вот эти
Пустые обессиленные земли
;Под жалкий виноградник,
Еще бросает трепетные взгляды
;На роковую гору,
Хоть присмиревшую, но все еще
;Внушающую ужас
И все еще грозящую ему,
;Его семье и скарбу
;Уничтоженьем. Часто
;Несчастный ночь без сна
Лежит на крыше хижины своей
Под свежим ветерком, и то и дело
;Он вскакивает, глядя
На изверженье страшного огня
;Через хребет песчаный
Из лона дикого, и отражают
;Все это вод глубины
Вблизи Неаполя и Мерджеллины.

И если он заметит, что огонь
Придвинулся, или услышит звуки
Клокочущей внутри его колодца
Воды кипящей, он поспешно будит
Детей, жену и, захватив с собой
;Все, что успел, бежит
;И издали глядит,
Как милое гнездо с клочком земли —
;От голода защитой —
;Становится добычей
Потока разрушительного, с треском
Ползущего, чтоб затопить его.
;Прошли века забвенья,
Погибшая Помпея вновь открылась
;Для солнечных лучей,
;Как бы скелет, землею
Из скупости иль жалости наверх
;Отныне возвращенный;
;И странник созерцает
;На площади пустынной
Средь колоннад разрушенных, двойной
;Хребет, в дыму вершину,
Еще грозящую руинам древним.
Средь ужасов, таинственною ночью,
;Как будто мрачный факел,
В пустом дворце, вдруг видит он воочью:
;В театре опустевшем,
В домах разрушенных, в руинах храма,—
;Нетопырей приюте,—
Мелькает отблеск смертоносной лавы,
;Пылающей вдали,
Окрашивая местность в красный цвет.
Вот так природа, ни о человеке
Не ведая, ни о веках, которым
;Он дал названье древних,
И ни о том, что внуки дедам вслед
Приходят, остается вечно юной.
;И путь ее столь длинен,
Что кажется она недвижной. Гибнут
Народы. И погибель все пророчит.
;Природе дела нет.
А человек о вечности бормочет.
;И ты, о слабый дрок,
;Душистыми кустами
Украсивший пустыню, скоро ты
Отступишь перед силою жестокой
Подземного огня, когда ползком,
Не зная, не жалея ни о ком,
;Он будет возвращаться
И к зарослям твоим бессильным жадно
;Язык протянет свой.
И ты, склонясь безвинной головой,
;В потоке тотчас сгинешь:
Но до того мгновенья унижаться
Не станешь ты, моля о снисхожденье
У будущего палача; но также
Не воззовешь в безумии гордыни
;Ни к звездам, ни к пустыне,
Где от рожденья ты играешь роль
Не властелина рока, но раба.
Глупа людей природа и слаба,
;Ты ж мудр и мощен столь,
Что знаешь истину: в твоем бессмертье
Ни ты не властен, ни твоя судьба.