Мы ложимся на рассвете

Мы ложимся на рассвете. Мы не маленькие дети,
Нас не уложишь до  утра колыбельной до зари.
Мы — уставшие планеты в перегруженной системе,
Где горят чужие свечи, но не наши фонари.


Сны не лечат наши вены, не целуют наши вены,
Не стеклят в стеклянной пене тишины и пустоты.
Наши веки — это стены, где не пишут перемены,
Только белые сирены, только тьмы черты.


Сколько ночи мы украли у рассветной синей стали,
Сколько лжи мы в ней искали, сколько правды не нашли?
Мы — поэты, что устали быть поэтами, и стали
Только эхом на вокзале уходящей из земли.


Пока дети спят в кроватках, видят сахарные грядки,
Мы — сгоревшие закладки между строчек бытия.
Мы ложимся на рассвете, как  туман на этом  свете,
Словно те, кто не ответил, кто расплавил “ты” и “я”.


Не буди нас. Не зови нас. У нас порох вместо жил.
Мы разучились быть красивыми, мы правду не любим
Мы ложимся на рассвете, и не надо нам прощенья:
Это просто наше бденье, это наш последний пыл.


За окном уже шумят трамваи, люди, листья в темноте
Наши руки — льдинки, тая в кофеиновом тепле.
Мы не дети, мы — другие, мы — особые, чужие,
Те, что в полночь умирают, но живут на злой заре.


Слышишь — время стало вязким, слышишь — жизнь не стала сказкой,
Мы укрылись этой маской, что темнее всех планет.
Мы ложимся на рассвете, мы не маленькие дети,
И не ждём, что кто-то встретит, и не ждём, что скажет “нет”.


В этом странном, скомканном, спутанном и пьяном,
В этом нашем океане, где нет берегов и дна,
Мы — бессонные арканы, мы — разорванные раны,
И рассветная поляна нам навек обречена.


Так и будет. До предела. Пока сердце не остыло.
Пока в жилах стынет сила, льющаяся через край.
Мы ложимся на рассвете. Мы не маленькие дети.
Просто эта тьма и свет — это наш единый след