К детям заедем?

Дорога на конференцию в Москву начиналась суетливо, как это обычно бывает перед важными командировками. Мы с коллегой проверяли билеты, перебирали в уме тезисы докладов и ждали трансфер. Позади были несколько дней напряженной работы — мы приехали во Владикавказ на научную конференцию для местных врачей, делились опытом с коллегами, обсуждали новые методы лечения и спасения пациентов. Теперь пришло время возвращаться. Водитель приехал неожиданно рано и ждал нас у входа в отель «Владикавказ». Машина мягко тронулась от центрального крыльца на улице Коцоева, оставляя позади городские кварталы и Терек. Впереди было почти тридцать километров пути до аэропорта и еще много времени до начала регистрации на авиарейс. Поездка шла своим чередом, пока водитель, всматриваясь в тянущуюся ленту шоссе, не нарушил тишину негромким, будничным вопросом: «К детям заедем? Время еще достаточно до начала регистрации». Мы с коллегой переглянулись. В этой простой фразе нам послышалось что-то очень личное, домашнее. День уже перешагнул за полдень, и мы подумали, что мужчине нужно на минутку завернуть к своим сыновьям или дочкам, которые как раз вернулись из школы, — завезти ключи, обнять посреди дня или передать гостинец. «Конечно, давайте заедем», — единодушно согласились мы, тронутые его семейной заботой. Но машина проехала город. Владикавказ остался позади, а автомобиль продолжал уверенно мчаться по загородной трассе. Мы с нарастающим недоумением переглядывались, в голове крутился один и тот же вопрос: куда же мы едем и где вообще живут его дети? Спрашивать было неловко, и мы молча всматривались в мелькающий за окном пейзаж. Вскоре машина свернула с трассы, не доезжая до аэровокзала. Но вместо жилых кварталов, чужого поселка или обычного школьного двора перед нами открылось тихое, замершее в скорби пространство. Это был мемориальный комплекс «Город ангелов» в Беслане. В ту же секунду пришло оглушительное осознание. Водитель имел в виду не своих собственных детей. Для него, как и для всей республики, «наши дети» — это те, чья жизнь оборвалась в стенах первой бесланской школы в сентябре 2004 года. Здесь их не разделяли на чужих и своих. Они все остались общими детьми, уснувшими под чистым небом Кавказа. Когда мы вышли из машины, сердце пропустило удар. Нас встретила звенящая, неестественная тишина, которую не решался нарушить даже ветер. Перед глазами побежали бесконечные, идеально ровные ряды одинаковых надгробий из красного гранита. Сто сорок восемь могил. Здесь покоятся двести шестьдесят шесть человек, и среди них — сто восемьдесят шесть детей. Сто восемьдесят шесть оборванных жизней: от первоклассников, впервые надевших школьную форму, до совсем крошечных малышей, которых мамы взяли с собой на праздничную линейку. Сотни детских лиц смотрели на нас со стел — чистые, улыбающиеся, навсегда застывшие в своем невинном детстве. У каждого надгробия стояли открытые бутылки с водой и разложены игрушки. Живые приносят сюда воду, потому что помнят, как сильно мучила детей жажда в те страшные три дня плена. Сдерживать эмоции было невозможно. На глаза мгновенно навернулись слезы, сдавившие горло тяжелым комом. Всматриваясь в надписи на бордовом граните, мы с замиранием сердца поняли: на этом кладбище покоятся не только дети. Чуть дальше, в тех же ровных рядах, лежали их учителя, мамы, отцы и бабушки — сто семнадцать родственников и семнадцать сотрудников школы, которые  в заминированном спортзале разделили с ними их последний час. Рядом со школьниками покоился и замученный террористами учитель физкультуры, Иван Каниди, которому было 74 года. Он до последнего спасал чужие жизни, отказавшись от предложения боевиков уйти. Здесь, на этой земле, стерлись возраста — взрослые навечно остались охранять покой своих детей. А у самого края кладбища стоял особый, строгий памятник — раскинутый боевой плащ-палатка, под которой лежат каска и бронежилет, закрывающие собой раскрытую книгу. Это мемориал в честь погибших бойцов спецназа «Альфа» и «Вымпел» и спасателей МЧС. Десять офицеров, штурмовавших школу, и два сотрудника министерства спасения остались лежать здесь, на осетинской земле. Они сознательно шли под пули, выносили малышей под перекрестным огнем и закрывали собой летящие в спины детей гранаты. Местные жители похоронили их тут же, как родных сыновей, как главных защитников Беслана. Но самый мощный эмоциональный взрыв ждал нас у центрального монумента комплекса — «Древа скорби». Когда мы приблизились к этому памятнику, слёзы хлынули потоком, перерастая в открытые, безудержные рыдания. Ствол этого дерева образован четырьмя женскими фигурами. Их измученные, полные невыносимой боли руки взмывают высоко вверх, переплетаясь в крону. И в этой живой, страдающей кроне, словно птицы, готовые взлететь в вечность, сидят маленькие дети-ангелы. У них тонкие раскинутые крылья и легкие, почти невесомые силуэты. Смотреть на это произведение человеческого горя без содрогания невозможно. Бронзовые матери Беслана навсегда остались держать своих ангелов, отпуская их в небо и одновременно пытаясь защитить от жестокого мира. Мы стояли у подножия этого древа, совершенно забыв о предстоящем полете, о Москве и о новой конференции. Вся суета мира, престижные медицинские доклады и карьерные планы показались ничтожными перед лицом этой вечной, застывшей в камне материнской любви и человеческого подвига. Как врачи, мы слишком хорошо понимали, через какой физический и психологический ад прошли те, кто выжил в сентябре 2004-го. Позже, утирая слезы, мы думали о тех детях, кому в те страшные дни все же удалось спастись. Их судьба сложилась по-разному, но каждый из них пронес через годы невидимые раны. Более семидесяти ребят остались инвалидами, многие до сих пор носят в себе неоперабельные осколки снарядов. И все же жизнь победила. Маленькие заложники Беслана выросли и совершили удивительный человеческий выбор — колоссальное количество выживших детей осознанно пошли по нашему пути, в медицину. Пережив ад, они сами стали кардиохирургами, реаниматологами и военными врачами, чтобы возвращать долг жизни и спасать людей по всей стране. Другие надели погоны МЧС и спецслужб, продолжив дело своих спасителей. Каждую осень они, уже взрослые, возвращаются в разрушенный спортзал первой школы, чтобы вместе навести там порядок и сохранить живую память. Жизнь продолжается в их детях, но этот «Город ангелов» навсегда остался для них точкой невозврата. Эта незапланированная остановка навсегда изменила наши души. Дорога до терминала прошла в пронзительном, благоговейном молчании, прерывать которое казалось святотатством. В Москву мы улетали совершенно другими людьми, оставив позади привычную будничную суету. Теперь мы везли в своем сердце не просто рабочие планы, а эту обжигающую, священную память об ангелах, героях и выживших детях Беслана. Мы стали частью общечеловеческой скорби, к которой нас так тихо, с великим отцовским милосердием и мудрым кавказским великодушием привез молчаливый осетинский водитель.