Оригами

Мне шесть, я болен, комната как куб.
Колючий плед и градусника жало.
И мир сведён до материнских губ,
И до обоев, где так скучно-ало.
А в мире том война, телеэкран
Грохочет сводкой новостей тревожных.
Солдат бумажный, из газетных стран,
Выходит из моих ладоней сложных.
Он сложен неумело и кривит
Налево грудь, где нет ни звёзд, ни дырок.
Он пахнет типографскою пыльцой,
И стойко ждёт приказаний от мира.
Мне двадцать, станция метро час пик.
Поток людей безликая лавина.
И я в ней безымянный воротник,
Согнувшийся почти наполовину.
Толчок, другой, расплющен о стекло.
Я думаю, вот жизнь, как есть, без грима.
И чувствую, как рвётся и свело
Мою фигурку, непоколебимо
Поток несёт, ломая мой костяк,
Проглатывая цели и маршруты.
И в голове лишь боль, как метроном,
"Ты просто лист, зажатый на минуты".
И чтоб не кануть, не сойти с ума,
В кармане мятом, пальцами худыми,
Сгибая чек, талончик, письмена,
Я собираю сам себя, Цуруми.
Мне тридцать пять, врачи, больничный свет.
Холодный, как металл скальпеля в почке.
И чей-то голос говорит, "На нет
Сведите шансы, и доходим точки".
Я слушаю не вслух, не телом,
Я там, где над Хиросимою воронка,
Где тысячи бумажных журавлят
Взлетали к небу из ладоней тонких.
Где девочка Садако, веря в миф,
Сложила сотни птиц, но смерть упряма…
И я в палате, пульс остановив,
Сгибаю воздух в крылья, ради мамы.
И этот взмах, невидимый, пустой,
Как будто добавляет кислорода.
Тысячекрылый белый, хрупкий рой
Меня несёт над бездной, к переходу.
Мне пятьдесят, в моём окне рассвет.
А на столе драконы и лягушки,
Кораблики из прожитых газет,
Цветы из глянцевых реклам-безделушки.
Из счетов розы, из чужих стихов,
Высокий парус, ждущий в море бриза.
Из справок птица Феникс, что готов
Восстать из пепла нового каприза
Судьбы, что мнёт, сгибает и рвёт нас,
Комкает в шар и швыряет в урну.
А ты расправь, разгладь её приказ,
И следуя инструкции сумбурной,
Наметь сгиб ровный, точный, будто вздох,
Переломи упрямство у бумаги,
И выведи из плоскости подвох,
В объём, в характер, в мужество, в отвагу.
Вся наша жизнь – лишь тоненький листок,
Размеченный на складки и на шрамы.
Рожденье ровный край, удар, сгиб, шок.
Любовь как самый сложный угол, самый
Непостижимый модуль, где нужны
И точность рук, и вера, и терпенье.
А смерть когда обратно сложен ты,
В начальное, простое положенье.
Но между первым сгибом и концом,
Взлетает птица из твоих ладоней.
И с этим оригами-мудрецом,
С твоим бумажным, выстраданным горем,
Что стало вдруг цветком,ты не один.
Ты не забыт, ты дышишь, ты не скомкан.
Ты Человек, бумажный, но живой.
Пока твой палец помнит путь по кромкам.
Мне семьдесят, и пальцы не мои.
Сухие ветки, сеть морщин глубоких.
Они дрожат, как будто муравьи
Под кожей строят лабиринты строки.
Мне сложно вспомнить лица, имена,
События, что были так весомы.
Но помнит изувеченный войной
Мой каждый палец схему "Кавасаки".
И я беру рекламный буклет, яд,
Где молодость кричит о распродаже,
И начинаю мять его подряд,
Без злобы, без обиды, без... а даже
С какой-то нежностью, вот поворот,
Вот "долина", вот "гора" основа.
И на коленях старых оживёт
Колючая, цветастая, багрова
Нелепая и хрупкая звезда,
Сложенная из глянцевого бреда.
И я смотрю на руки, как тогда,
Когда впервые победил соседа
В игре бумажной. "Щёлкни по носу!"
И тот лягушкой прыгал по паркету.
А я ту детскую победу всё несу,
Как талисман, по выцветшему свету.
Мне девяносто, мир теперь экран,
Где внуки машут из далёких окон.
Они мне шлют цифровой ураган
Из смайлов, гифок, пиксельных волокон.
"Дед, как ты там?",а я почти исчез.
Я тишина, проросшая сквозь кресло.
Но сиделка приносит тонкий срез,
Бумаги тишью, легкой, бестелесной.
И я, почти не видя, наобум,
Едва дыша, ведомый подсознаньем,
Слагаю лотос отголосок дум,
Последнее земное обладанье.
Не нужен клей, не нужен острый нож,
Лишь память рук, что всех велений выше.
И в этом мире, где сплошная ложь,
Есть правда сгиба, я ее всё слышу.
Как шелестит, сдаваясь, вещество,
Как геометрия становится молитвой.
И в центре лотоса, как божество,
Сидит душа, уставшая от битвы.
А после... после нет ни "я", ни "мне".
Есть только ветер, что листы гоняет
По опустевшей, вымершей стране
Моих воспоминаний, он не знает
Про журавлей, Садако и войну,
Про боль в палате, про метро, про детство.
Он просто видит форму, лишь одну,
Фигурку, что оставил я в наследство.
Она лежит на пыльном чердаке,
Кораблик, сделанный из школьного билета.
И чья-то правнучка в своей руке,
Его сожмёт, дитя иного лета,
И спросит, "Мама, что это за сор?"
А мать ответит, не вникая в споры,
"Да так, старик какой-то... фантазёр.
Всю жизнь свою он складывал узоры
Из ничего", и бросит на камин.
Но прежде, чем огонь слизнёт бумагу,
Кораблик качнётся, всего один,
Короткий миг, и, обретя отвагу,
Расправив парус, мятый и седой,
Он поплывёт по огненной протоке
Навстречу вечности, к себе домой.
Туда, где все разглаживают строки,
Где каждый сгиб лишь след, а не тюрьма.
Где нет углов, разрывов и надломов.
Где начинается сама бумага.
Большая, белая, и невесома...