Легенда о Гулливере, на Москва-реке М25

ОбаБо Москвы. Бал в стихах, песнях и прозе
Любовь на роликах или Осенний бал Большой Москвы


Парень:
Прошу внимания господ, прекрасных леди —
всех людей, чей просвещенный ум желает —
легенду древнюю взглянуть.

Поведаю сейчас легенду, про Гулливера и царя.
Про лилипута Заритела, исполнившего, гнусный план.
Как появился средь Москвы, такой огромный Гуливер,
Каких размеров Гулливера, не сыщешь боле на Земле?

Золушка: Хочу послушать!

Парень:
Легенда о Гулливере, на Москва-реке.

Великий Петр, обнявши шведов,
подняв за них заздравный тост,
неспешно думал о пирах,
о благороднейших соседях,
славных, деяньями своими,
тех, за кого давно пора,
заздравный кубок свой поднять.

Сел, на коня, поехал в Тулу,
заздравных кубков заказать.
Вез в Тулу клад, что б кубки делать,
и драгоценными камнями,
потом как надо украшать.

Клад этот Меньшиков нашел,
немного, отделил себе,
дворцов, построил сколько нужно,
решил насущные дела.

Поклонник русского барокко,
роскошной жизни избегал.

Кто видел Ораниенбаум,
дом на Макаровской, в Кронштадте,
Дворец, над статною Невой,
в Москве, Лефортовский дворец —
тот скажет, человек не жадный,
а вкус имел, причем изрядный.

Как бережливый человек,
светлейший князь, потратил крохи.
Почти весь клад, Петру отдал.

Конь богатырский нес Петра,
через леса, поля, и реки.
 
Утомился царь слегка,
и на беду, в Москву, заехал.
Смеркалось. Устав с дороги,
уснул он у Москвы-реки.

Подкрались злые лилипуты,
облили бронзою его.
Помяли бронзу, что бы царь,
словно Щелкунчик, изменился,
Утратив гордый, властный нрав.

Руководил, той гнусной бандой,
да, да, тот самый Зарител.
Содеяв, злобно хохотали.
Не царь, ты боле — Гулливер,
В Москве-реке тебе лежать,
заздравных кубков не поднять!

Хотели, в воду опрокинуть,
но Петр, напрягся, встал на ноги,
Ступил, на лодку лилипутов,
что близко к берегу была.

Как, не потопла та, не знаю,
должно, волшебная была.
Бронза застыла, укрепилась,
прочно сковав собой царя.

Из темноты, возник вдруг некто,
приподняв кепку, произнес.
Хорошей ночи, Зарител.
Отдай, мне мою долю клада,
за то что я, как видишь я.   
      
Моя семья владеет стольким,
царям не снилось на Земле.
Ну, а тебе, устрою должность,
какую брату бы отдал.

Собрался Зарител поспорить,
глядь, а сзади некта,
еще немало нект стоит.
Глаза играют  добротою,
зло затаилось, в глубине.

Холод пробрался, вдоль спины,
в мозгах, все мысли освежил.
Москва, Сицилия, Чикаго!
О, семьи, семьи! — наша радость.               

Мелькнула Англия родная,
мгла, на холмах, ночной порой.
Решил, пока мне рановато,
печалить хоббитов собой.
               
Припомнил свадьбу у грузин,
как пьют грузинское вино.

Тост произнес:
Всех выше горы!
Семья, превыше, высших гор!

Бери, весь клад,
пусть будет должность!
Тебе я буду младшим братом — 
семья, превыше, высших гор!
К руке подпрыгнул,
к перстню с камнем —
прям налету поцеловал.

Расслабились, заулыбались,
раз тост отличный — выпьем славно!
Куда-то праздновать пошли.
И богатырского коня,
с собою тоже увели.

Царь Петр — пошевелил плечами.
Щель, через бронзу побежала.
Продрался царь, сквозь злую бронзу,
пешком, в Санкт-Петербург пришел.

Коня увидел, над Невой,
орлом взлетел, в его седло.
Не знал, что злые лилипуты
змею, пристроили в седло.

Змея ужалила царя, коня,
слетела вниз,
сама погибла под копытом.
Яд лилипутов, добрался-таки до Петра.

Знал государь, судьбу Олега,
но тоже жертвой яда пал.

Оставим, мы Петра,
что медью,
застыл, у берега Невы,
навеки став единым целым,
с расцветшим городом своим.

Вернемся мы к Москва-реке.

Так вышло, в лодке лилипутов,
чайка сидела взаперти.
И, когда Петр, ступил на лодку,
он клетку чайки повредил.
В той клетке чайкою сидел —
да, да, тот самый, Лемюэль.
Так Гулливер, вновь стал свободным,
летая чайкой над водой.

Царь Петр, покинул злую бронзу,
пошел, дорогою своей.
А Гулливер, глядел на щель,
что в странном рыцаре зияла.

То ли синичка нашептала,
то ли соловушка напел,
Войди в оковы государя —
вновь человеком станешь ты.

Влетел в оковы Лемюэль,
преобразился человеком.
Но выбраться он не успел.
Тут подоспели лилипуты,
замуровали, в склепе щель.

Что стало, с Гулливером?
Как он живет, в Москва-реке?
Он грезит дальними морями,
блуждая взглядом, по Москве.

А москвичи, не растерялись,
конфеты стали выпускать,
С них, Гулливер, усмешку пряча,
глядит на лондонскую знать.

А что же папа? Папа Свифт?
Узнав о заточенье сына,
приехал Джонатан в Москву.

Оковы сбить, он не сумел,
Но сын, при нем окрепнув духом,
преобразился молодцом.
Словно попрыгал чан, из чана,
коньком ведомый, горбунком.

Достойнейшие англичане,
смирились с гневною судьбой,
Живут теперь Москва-рекой.

Но может быть, когда-нибудь,
спадут оковы лилипутов,
Вернутся в Англию домой.               

Легенда, о Гулливере,
на Москва реке,
рассказана во всей красе!
Здесь даже Пушкина стихи.
«На Холмах Грузии лежит ночная мгла» —
читают хоббиты в холмах.

Эй, кто-то прогоните бабку!
Ходит, тут шамкает клыком.

Бабка:
Троянский конь, давно пустой!
Не сегодня, завтра,
придут с кувалдами ребята.
Весь бронзовый, чудесный лом,
сдадут в Брюссель, в металлолом.
У них проект пупа земли,
из бронзы должен быть отлит.

Не верьте, будто Гулливера,
чайкою в клетке привезли.
Не чайка, черный ворон — Лемюэль,
каркал с плеча у Заритела.
Промозглой ночью — «Никогда!»
Ежась от холода, крутил башкою,
и снова каркал. «Никогда!»

Влетел, в свой образ, на реке,
преобразился великаном.
Сбросил ненужного трояна.
Весь флот, за нити потянул.
Увел плавучие заводы,
подлодки, крейсеры, речфлот,
Какие баржи поновее —
все ухватил, что только смог.

Неправда все про некта в кепке —
светила полная луна!
Сияли жуткой белизною
власы страшилы-упыря.
Он получив, сполна все злато,
за флот, пошедший на металл.

Не по-людски, ломаясь телом,
тоскливо выл и танцевал.

Парень:
Эй, кто-то прогоните бабку!
Опять болтает всякий вздор.
Какой-то карликовый ворон,
какой-то жуткий вурдалак.
Развесила здесь бабских баек!
У нас прекрасная легенда,
о Гулливере, средь Москвы!