ДекамеронЪ. День второй. Новелла седьмая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

НОВЕЛЛА СЕДЬМАЯ

Краткое содержание новеллы:

Султан Вавилонии отправляет свою дочь в замужество к королю дель Гарбо; вследствие разных случайностей она в течение четырех лет попадает в разных местах в руки к девяти мужчинам; наконец, возвращенная отцу как девственница, отправляется, как и прежде намеревалась, в жены к королю дель Гарбо.

Примечания:

*Султан Абди Беминадаб — вымышленный персонаж. В 539 г. до н. э. Вавилон был завоеван персидским царем Киром II. С этого времени Вавилон прекратил свое существование как государство. В новелле Вавилонией называется Египет, который в Средние века был отдельной страной под управлением собственного султана.
*Гарбо — государство на севере Африки; упоминается в «Новой Хронике» Джованни Виллани (1280–1348) среди стран, составляющих Африку: «…сюда входят Египет, Нумидия, Мориена, Берберия, Гарбо, королевство Сета…».
*Александрийский морской порт Египта, средние века.
*Идальго (исп. hidalgo) в XIII в. в Испании так называли владельцев замков.
*В античной традиции вино связывали с Венерой (римской богиней любви, красоты и плодородия – аналогом греческой Афродиты).
*Кьяренца — город Киллини, в Средние века назывался Гларендзо (он же Кьяренца у рыцарей итальянского происхождения); был главной гаванью Пелопоннеса, являвшегося частью Византийской империи, именуемой Боккаччо Романией.
*Морейский деспотат — автономия Византии, чья территория занимала практически весь полуостров Пелопоннес, который в то время именовался Мореей. Обычно этим государством управлял наследник византийского императора, носивший титул деспота.
*Жива — образ весны, жизненной силы у славян: манеры её – мягкие, светлые, созидательные, царственные, полные радости обновления.
*Эгина — («Козий рог») остров в Эгейском море, принадлежность Греции; автор сознательно ставит ударение на третьем слоге
*Базан — вымышленный персонаж. Каппадокия, являясь в Средние века частью Византийской империи, была завоёвана впоследствии турками.
*Прилучиться (устар.) — выйти, произойти, случиться.
*Держец — (неол., авт.) самодержец, глава, король
*Фамагоста (Фамагуста)— (англ. Famagusta, греч. Аммохостос, тур. Gazima;usa) — портовый город на восточном побережье Кипра. 1192 год: при династии Лузиньянов город получает название Фамагуста; начинается его развитие как крупного порта. 1291 год: после падения Тира и Акры становится одним из богатейших христианских центров Средиземноморья. В настоящее время территория относится к юрисдикции Турецкой Республики.
*Заслужно (произв. сокр. Авт.), от заслуженно


Заставила всех дам Эмилии новелла
Растрогаться до слёз, Беритолу жалеть.
Оставшись без детей, та выла и терпела,
И всё таки смогла судьбу преодолеть.
Положен был конец душевному рассказу,
И очередь пришла Панфило начинать.
И, повинуясь он начальному приказу,
В вступлении своём нашёлся что сказать:

— Прелестнейшие дамы, иные заблуждались,
Когда, набив живот, не думали о нём.
И враз разбогатев, о смерти забывали,
Доверившись лжецам – платили животом.
Всегда был рядом тот, кто жаждал их наследства,
И терпеливо ждал момента своего,
Когда тот наступал, державшись по соседству,
Удары наносил в затылок горячо.

Иные шли с низов чрез битвы и сражения,
И кровью братьев их и подвигом своим
До царственных высот имели восхождения,
Которые слыли вершиной счастья им.
Но, оказавшись там при абсолютной власти,
Те ощутили всю той силы полноту,
И остроту зубов, и запах её пасти,
Вкусили ценой жизни кровавую слюну.

Бывали и такие, кто страстно желал силы
Телесной и душевной для самого себя.
Иные – украшений – богами себя мнили,
Того не понимали, что дурно то и зря.
Когда осознавали, то было слишком поздно,
Греховное нутро прогнило до корней.
Судьба тех, не щадя, наказывала грозно,
С немыслимых высот, швыряя упырей.

И тот, кто восседал (оставленный на троне),
За царским ли столом продолжил пировать,
Со страхом понимал, что смерть его затронет,
Что в кубок золотой ему налит уж яд.
Не говоря о всех тех низменных желаниях,
Я утверждаю, что, в них нет ни одного,
Которое могли б те с полным осознанием
Избрать, как эликсир спасенья своего.

И если б мы сочли вершить поступки верно,
То стоило бы нам устроить себя так,
Чтоб только то избрать и тем владеть безмерно,
Что Бог нам подаёт, и знает сделать как.
Увы, мы все грешим желанием утробным,
И вы, простите, дамы грешите тоже им,
Ведь прелести свои, вам данные природой,
Стараетесь умножать к фантазиям своим.

И я вам предложу рассказ о сарацинке,
Чья божия красота явилась роковой,
Когда из-за неё, её изящной спинки,
Пришлось ей девять раз стать мужнею женой.
Прошло немало лет, жил-был султан сирийский,
Который получал всё то, чего хотел.
Абди Беминабад имел детей красивых*
Средь них молодку дочь – ту звать Алатиэль.

Кто видел её, все с восторгом говорили,
Что краше в Вавилонии невесту не сыскать.
И каждый её шаг глазами проводили,
И охали при том, пускаясь зря мечтать.
Поскольку он нанёс арабам поражение,
Напавших на него с восточной стороны,
С поддержкой короля дель Гарбо, в уваженье
Ему он дочь свою шлёт в качестве жены.

С почётной свитой ту и с утварью богатой
На воинский корабль с надеждой посадил.
Отправил дочь к нему с дружиною косматой,
Молитву прочитав , чтоб Бог в пути хранил.
Поставив паруса рукастые по ветру,
Корабль отходил с Андрийского порта.*
Проплыли восемь дней, Майорку в километре
Казалось бы прошли, но вспыхнула гроза.

Прорвались вдруг ветра и с севера, и с юга,
Подняли к небу волны – большие валуны.
Со всею силой те обрушились на судно,
Ударив по снастям с девичьей стороны.
Команда и она уж с жизнью распрощались,
В погибшие себя успели записать,
Но навыки рулить те волны укрощали,
Позволив кораблю в стихии устоять.

Боролись так два дня, но буря нарастала,
Искусство управлять тут им не помогло,
Матросов, как ту снасть, по палубе бросало,
Никто не понимал, куда их отнесло.
Не зная, где они, болтались в мрачном море,
Весь свод заволокло, кругом лишь чернота.
Тут крикнули с кормы: «Дно треснуло! О, горе!
И бросились спасать не друга, но себя.

Спустили в море лодку, ступили, кто был рядом,
Считали – всё надёжней, чем ломанный корабль.
Усевшись кто куда, спасенью были рады,
Но люди, что в воде, цеплялись за края.
Держались за борта, молили, чтоб их взяли,
Но те не разрешали, пуская в ход ножи.
Поскольку много их – ножи не помогали,
Не выдержала та и все ко дну пошли.

А что же их корабль? А с ним то что же сталось?
Раскрыт тот пополам, но всё же на плаву.
На нём уж никого почти что не осталось,
Болтается в волне, уж скор конец ему.
Лежали на полу в нём замертво девицы:
Прислужницы невесты, сама Алатиэль.
И бурею и страхом подавлены сестрицы;
С размаху их корабль ударился о мель.

То берег был с песком на острове Майорка,
Стремительно остов их врезался в песок,
И так он и застрял, не съехал ни на йоту,
Не смог его с собой забрать морской отток.
Всю ночь так простоял, колышимый ветрами,
Когда пришёл рассвет и буря улеглась,
Девица, чуть привстав, опухшими глазами
Всмотрелась вкруг себя и звать живых взялась.

Звала к себе одну и кликала другую,
Прислужницы из свиты молчали – тишина.
Напрасен её зов, лежали те вглухую,
Не слыша никого, и та изумлена.
Поднявшись, как могла, увидела прислугу,
Лежали те ничком, не двигаясь совсем.
Толкнула то одну, то дёрнула другую,
Иные шевельнулись, других не взять ничем.

Немногие в живых остались после бури,
И дожила из них лишь горстка до утра.
Лежали мертвецы – расхлёстанные кудри,
Пугалась госпожа и всё ещё звала.
Придя уже в себя, живых растормошила,
Заставила их встать – те тоже не в себе.
Не видел ль кто мужчин, стоящих расспросила,
Махнули головой, пошатываясь те.

Увидев, что корабль ударился о берег,
И все его узлы затоплены водой,
Те стали причитать, но, правда, без истерик;
Уж шёл четвёртый день трагедии такой.
И, выбравшись на верх, девицы осмотрелись
В надежде увидать спасителей своих.
Но рядом никого, деревья лишь виднелись,
И некого просить заботиться о них.

Случайно заглянул проездом из поместья
На берег золотой богатый человек.
Хотел поразмышлять и выбрал это место,
Как будто бы нигде похожего и нет.
Увидев тот корабль, разваленный на части,
Висальго Периконе подъехал посмотреть.
Раз он его нашёл, то судно в его власти,
И всё что есть на нём, он вправе тем владеть.

Вскарабкавшись наверх, увидел пострадавших:
Трёх женщин молодых и девушку – красу.
По виду их, смекнул – те лихо повидали,
Осунулись в лице, утратив красоту.
Увидев чужака, те бросились спасаться,
Забились по углам и начали роптать.
Молили их не бить, не то – будут кусаться,
Но тот не понимал и стал их унимать.

Забрав всё с корабля, сокровища и женщин,
Вернулся в замок свой, добычу оценил.
«По утвари красы – та дама и не меньше», —
Подумал он о ней и в залу пригласил.
Хоть спала та с лица от голода, ненастий,
Прелестные черты в ней сразу разглядел.
И тут же захотел назвать своей невестой,
И мысленно уж ей идальго овладел.*

Испанец человек внушительного вида,
Он крепок и силён, любимец среди дам.
Любая бы легла к такому без каприза,
Но гордая арабка считала это – срам.
Он холил каждый день, ухаживал за нею,
Не принимала та тех знаков от него.
Как близко подойдёт – она грустит и рдеет,
И силится сбежать, не чествуя его.

Он сетовал на то, что та не понимает,
Не может различить его любезных слов.
И злился на себя, что языка не знает,
А стало быть с неё не снимет слов – оков.
Не будет знать зачем, откуда она едет,
Куда держала путь, и кто она вообще.
Он знал только одно, что дамой этой бредит,
И хочет ей владеть и днём, и при луне.

Чем дева холодней, тем больше он желает,
К любым приёмам он готов уж перейти.
«Не хочет по любви – пусть силу испытает,
Возьму её насильно», — бубнил, как к ней пойти.
Принцесса поняла, что держат ту христиане,
И не было ей смысла открыть им свой секрет.
Обычаи не те, что чтут магометане,
И та решила впредь держать на всё запрет.

Однако, хорошо она осознавала,
Что рано или поздно придётся уступать
Желаниям его, а он настырный – знала,
Решила для себя – такому не бывать.
Служанкам, запретив о ней распространяться,
Сказала, что никто не должен о них знать:
«Откроемся лишь тем, кто с замка нам убраться
Поможет, наконец – тот вправе всё узнать».

И убеждала их холодными держаться
При виде всех мужчин, кого они узрят,
Что важно для себя им девственным остаться,
Мол, мало ли чего те варвары хотят.
Сказала также им: «Я приняла решение
И обещаю вам, что кроме мужа мной
Не будет обладать, вне всякого сомненья,
Никто из тех господ, кто хочет персик мой».

Прислужницы тому обрадовались очень,
Слова те госпожи имели для них вес.
«Пусть сунутся ко мне – огрею, между прочим!» —
Бравадилась одна с ремнём наперевес.
Чем ближе видел дон предмет его желания,
Чем более ему отказывали в нём,
Пустил уловки в ход и даже сверх старания,
Насильно ту возьмёт, коль будет польза в том.

Заметил он не раз, что девушка с желанием
Охотно пьёт вино, какое принесут.
В религии её на то есть воздержание,
Напитков не дают, поскольку там не пьют.
Надумал взять вином ту хитростный вельможа,
Ещё Венере то служило ремеслом.*
При Цезаре то пить, как воду было можно,
И горячило кровь, и было им питьём.

И притворился он, что будто не заметил
Ни холодность к нему, ни отвращение той.
И вечером большой он ужин всем наметил,
Назначив сам себя там главным тамадой.
И девушка пришла, сидела здесь же рядом,
Забыв про осторожность, цедила Совиньон.
Потом, завеселев, пошла майоркским ладом
Плясать в кругу девиц, ей хлопал в ритм и он.

Был близок Периконе к свершению желанья,
Он вечер затянул – подали Шардене.
Плясали уже все под крики восклицания,
Водили хоровод совсем навеселе.
Когда они ушли, дон с ней уединился,
Разделась та при нём, как будто при слуге.
Совсем уже нагой в постели завалилась,
Всё сбросив тут с себя, нырнул он к ней в огне.

Прижавшись жадно к ней, имел её в объятиях
Без всякого упорства с её уж стороны.
Всю ночь и до утра чувствительным занятиям,
Те предавались всласть, не чувствуя вины.
Познав всего его, молодке показалось,
Что слишком часто та уж мучила его,
К улещениям его так долго не склонялась,
И, устыдившись тем, раскаялась за то.

Не дожидаясь впредь страстного приглашения
На ночи жгучи те и сладкие часы,
Та стала приглашать себя своим решением,
Сама к нему идя, без слов и суеты.
Но наслажденью их, её и Периконе
Вдруг стала поперёк жестокая любовь.
Вмешалась ли судьба, жених ли тот на троне,
Которому она добавила рогов.

У Периконе был кузен двадцатилетний,
Красавец хоть куда, и свежий, как цветок.
Марато звать того – кутила и бездельник.
Увидел он её и сразу занемог.
Понравилась ему красивая арабка
И как ему казалось, он тоже ей был люб.
Задумал он красу тайком схватить в охапку
И вместе с ней бежать на остров, где есть люд.

Случайно в гавань их зашёл один корабль,
Нагруженный сырьём, в Кьяренцу путь держал.*
В Романии тот порт, куда везли кораллы,
Дуэт из двух господ тем судном управлял.
Два генуэзца те и оба молодые,
Готовясь отплывать, подняли паруса,
Им нужен ветер «ост», отдать чтоб концевые,
Попутный будет в ночь, и ждали те пока.

Марато их просил, чтоб приняли той ночью
Его, невесту с ним, и сразу заплатил.
Когда уладил всё, отправился нарочно
В дом Периконе он и тот его впустил.
К полуночи открыл дубовые ворота,
Товарищи вошли, которых он подбил.
Открыв покой его, хозяина жестоко
Убили, когда спал, дубинами побив.

А даму ту, что с ним, скрутили и связали,
И смертью ей грозя, заставили молчать.
Идальго обобрав, имущество забрали,
И с дамой на плечах помчались на причал.
Марато с его дамой залезли на корабль,
Уж ветер наполнял могучи паруса.
Товарищи ушли, довольные тем скарбом,
А те, отдав концы, уж встали у руля.

Гонимый остом сим, корабль резал глади,
Отбрасывая воды по двум его бортам.
Марато ликовал, принцессу нежно гладил,
Та плакала навзрыд, оставив мужа там.
Марато утешал блаженными святыми,
Св. Встани вспомнил, которым Бог снабдил.
В итоге та сдалась под ласками такими,
Забыв того совсем, кто так её любил.

Представилось уж ей, что всё благополучно,
Как новую судьба готовит участь ей.
Как будто мало той, что с ней случилась лично –
Крушения корабля и гибели друзей.
А всё из-за того, что слишком уж красива
Была она собой среди пригожих дам.
Раскосые глаза и статна, и спесива,
Как юркая газель, что скачет по лугам.

Владельцы корабля уж ею заболели,
Забыв об остальном, всё думали о ней.
Забросив все дела, на деву лишь глазели,
Когда тот разрешал прогуливаться ей.
Пытаясь услужить, пускали комплименты,
И озирались всё, чтоб муж не увидал.
Она пять раз на дню меняла в косах ленты,
Ей нравился тот взгляд, который раздевал.

Когда прознали те, что любят деву оба,
То тайно сговорились делить её вдвоём.
Как будто бы она селёдка или вобла,
Какую подают нарезанной на стол.
Заметив, что Марато ту сильно опекает
И ревностью своей добавил им хлопот,
Момент тот уличив, когда себя он мает,
Схватили со спины и бросили за борт.

Корабль быстро плыл, потрескивали мачты
От полных парусов, раздутых во всю ширь.
Скользил по гребням волн, пошатываясь в качке,
И деву увозил в неведомую быль.
Пучина забрала того братоубивца,
Кто сам вчера убил – сегодня заплатил.
У тех, кто согрешил, приветливые лица,
Помеха глубоко, и день их наступил.

Когда о том грехе принцесса услыхала,
И, видя, что того обратно не вернуть,
Расплакалась опять и сетовать уж стала,
Те двое тут как тут, и тешат, и влекут.
Оплакивала та не столь утрату мужа,
Несчастье сколь своё, доставшееся ей.
И после долгих слов, и бренди целой кружки,
Она смирилась с тем и с долею своей.

И, видя – та суха, нет слёз у глаз, на коже,
Те стали рассуждать, кому идти вперёд.
Кто первый поведёт её к себе на ложе,
Быть первым всяк хотел, вторым же – не пойдёт.
Сначала с крепких слов, потом дошло до драки,
Достали те ножи и бросились вперёд.
Кто были наверху – разнять хотели кряжей,
Но получилось всё как раз наоборот.

Те нанесли уже друг другу по удару,
Один был сильно ранен, другой совсем убит.
Трагичный поворот привёл в смятение даму,
Осталась та одна, никто не защитит.
Прибыв в Кьяренцу, те, сошли вдвоём на берег:
Она – почти вдова и раненый жених.
В гостиницу, в порту немедля поселились,
И скоро уж вокруг молва пошла про них.

Шептались все про то, как сказочно красива
Та девушка была, что раненый привёз.
Стройна и молода, чудесна словно дива.
Как розовый бутон среди поспевших роз.
Молва та добралась до сказочного принца,
Который жил в Кьяренце три года и три дня.
Морейский принц решил доставить ей гостинцев
И лично посмотреть – уж так ли хороша.

Увидев деву, принц нашёл ещё красивей
Испуганную лань, чем люди говорят.
В неё влюбился он без памяти, так сильно,
Что думать о другом влюблённый мог уж вряд.
Услышав о её доселе пируэтах,
Он сразу тут смекнул, что может ту добыть.
Узнав о мысли той, родные генуэзца,
Не мешкая ему доставили ту выпь.

И принцу было то, и даме той приятно,
Считавшей, что она избыла злой беды.
Увидел, что она, помимо черт прекрасных
Украшена ещё манерами Живы.*
Не в силах распознать, кто девушка по крови,
За властные манеры счёл дамой принц её.
Открытие его придало ему веры
Удвоило любовь и тягу к ней его.

Почётом окружив, окутав ту заботой,
Он обходился с ней, как с собственной женой.
Та, вследствие чего, весёлой стала, бодрой,
Окрепла духом всем и обрела покой.
С весельем к ней пришла уверенность былая,
Упругость кожи с ней, румянец, красота.
Болтала вся о них Романия морская,
И ни о чём другом там речь уже не шла.

У принца был кузен и друг ему, к тому же,
Афинский герцог он, красивый, юный муж.
Узнав о их любви, завидовал ему же,
И лично возжелал испить запретный мусс.
С почётной свитой он пожаловал в Кьяренцу,
И знатно принят был, с завидным торжеством.
У друга погостив неделю в резиденции,
Завёл о даме речь с поддельным естеством.

И герцог тут спросил, на самом ль деле дева
На столько хороша, как люди говорят.
На что ответил принц: «Она свежа, как Ева,
Да что мои слова – глаза пусть поглядят!»
Стал герцог торопить немедленно поехать
Туда, где принц держал непуганую лань.
Услышав – едут те, стянула платье бляхой,
И встретила гостей, выпячивая стан.

Принцессу меж собой заставили садиться,
И стали любоваться немыслимой красой.
Беседой не могли туземной насладиться,
Хотя ни слова те не поняли у той.
И каждый лишь смотрел и молча удивлялся
Той дивной красоте, что видели глаза.
А герцог, тот вообще, с тревогой сомневался,
Что девушка была из плоти создана.

И, глядя на неё, того не замечал он,
Что впитывал в себя любовный её яд.
Любуясь тайно ей, горел одним желанием,
Которое она читала наугад.
Когда они ушли, с принцессой распрощавшись,
Он в следующий момент вдруг начал размышлять,
И злился на себя, что принц такой прыщавый,
А как он мог такой красоткой обладать.

Завидовал ему он завистью уж чёрной,
Боролся сам с собой и с совестью своей.
Оставить всё как есть – то поступить по чести,
Но чувства куда деть, не рассказать всё ей?
И верх любовь его берёт над делом чести,
И он решил отнять блаженство у того,
И осчастливить им себя на его месте,
И в принце видел уж врага он своего.

Свой разум отложив, на справедливость плюнув,
Направил свою мысль на козни для него.
Слугу его купил, монеты ему сунув,
Тот с радостью предал сатрапа своего.
Он тайно снарядил коней к отъезду девы,
И за полночь впустил двоих чужих людей.
То герцог сам вошёл с вассалом своим верным
С оружием в руках, зажавших что ножей.

Войдя в покой его, нашли те принца голым,
Стоящим у окна, открытого ветрам.
Вассал шагнул к нему и взмахом кисти скорым
Проткнул его насквозь, разрезав пополам.
Схватив его вдвоём, в окно швырнули тело,
Маркиз не видел их и пикнуть не успел.
Слугу, что помогал, за горло взяли смело,
Мгновенно задушив, швырнули вслед за тем.

Стоял над морем замок, на каменном утёсе,
А окна выходили на брошенный развал.
Тела упали вниз, скатившись по откосу,
Там редко кто ходил и шума не слыхал.
Убийство совершить по тихому успели,
Не слышал их никто, ни слуги, и ни дом.
И герцог взял свечу, поднёс её к постели,
Где девушка спала мертвецким, крепким сном.

Тихонько всю раскрыл, лежавшую в ней деву,
И любовался ею, подробно рассмотрев.
И если та ему понравилась одетой,
На голую глазел, слегка оторопев.
Воспламенившись ей, сгорал от вожделения,
И не смущался он недавнего греха,
И с кровью на руках в отсутствие терпения,
Лёг рядом голый с ней, познав её сполна.

Та, думая – то принц, не стала упираться,
Открылась вся ему для ласковых забав.
И герцог красотой довольно наслаждался,
Устав от ремесла, он девушку забрал.
Подельников позвав, велел грузить на лошадь,
Взять бережно её, чтоб шум не поднимать.
Уйдя чрез у же дверь, обтянутую кожей,
Садили на коня и стали уезжать.

Пустившись с нею в путь, вернулся он в Афины.
Но так как был женат, то даму поместил
В заливе, у косы, в поместье, где дельфины,
Но той не для красот – ей свет опять немил.
И в тайне содержал, велел служить ей справно,
Чтоб не нуждалась их затворница ни в чём.
Сам герцог навещал любовницу исправно,
Потребности справлял с завидной прытью он.

А на другой же день, прождав напрасно принца,
Придворные забили тревогу по нему.
Потом, поняв, что он, уехал с той резвиться,
Забыли про него – пугаться ни к чему.
А дело было так: на следующее утро
В развалинах у стен юродивый бродил.
Забрёл как раз туда, где брошены два трупа,
Один из них петлёй задушен явно был.

Юродивый схватил конец витой верёвки
(За шею оной был привязан тот слуга),
Набросив на плечо, тащил его по бровке,
Пока их не узрел зевака из окна.
И жители, взглянув, признали в нём прислугу,
Который во дворце при принце состоял;
И ласками глупца сманили на услугу,
Чтоб тот им показал, откуда тело взял.

К печали горожан, нашли и принца тело,
Какое погребли с почётом для него.
И принялись искать виновника умело
И вышли так на след убившего его.
Раз герцога там нет и он уехал странно,
То рассудили так, что тот и виноват.
«И даму он увёз, пока все спали, тайно,
Всё пало на него», — сказал маркиза брат.

Со смертью ранней той морейского маркиза
Поставлен брат его делами управлять.
За брата отомстить поклялся без каприза
И армию свою уж начал собирать.
Просил своих друзей и родственников важных,
И подданных своих из разных областей
Участвовать в войне и греков бить отважно,
Афины осадить и вдарить посильней.

Собрал он войско вскоре, пошёл войной на греков;
То герцог, услыхав, стал силы собирать.
На помощь ему шли синьоры из советов,
Вассалы Византии и прочая их рать.
И слал Константинополь командующих отважных,
А император сам отправил сыновей,
Таких, как Константин – воинственный и важный,
Племянник Мануил, хорош, как Одиссей.

Их рыцарское войско почётно принял герцог,
Тем паче, герцогиня была мужам сестра.
И близился уж бой, щемило её сердце,
Сестра, найдя момент, тех воинов позвала.
Средь многих слёз, речей, всё братьям рассказала,
Историю про то, как началась война,
Про барышню – красу, что, якобы, пропала,
На самом деле та живёт у них одна.

Как герцог изменил, скрывая свою тайну,
Живёт с ней там, как муж, туманя ей мозги,
Просила их помочь, разъять греховну манну,
Утешить их сестру как вздумают они.
Уж братья знали всё – молва летает быстро,
Как дело было там, им сразу донесли.
Утешили сестру, сказав, что сполнят чисто,
Задуманное ей; откланявшись, ушли.

Наслышались уж те, что дама будто дива,
И изумляет всех, кто глянет на неё.
Желая посмотреть, насколько та красива,
Те к герцогу пришли просить открыть её.
И тот, в пылу забыв, что сталось с принцем прежним,
Когда представил он сам девушку ему,
Вельможам обещал обед устроить прежде,
Чем пленницу его представить ко двору.

Велев накрыть слуге им стол великолепный,
Подать большой обед в прелестнейшем саду,
В том месте, где жила девица раболепно,
На следующий же день повёл гостей к нему.
И Константин смотрел, сидевши рядом с нею,
На девушку в упор, забыв зачем пришёл.
Глаза и рот её наследника пьянили,
Черты её лица он чудными нашёл.

Он мямлил про себя, что ранее не видел
Подобной красоты среди известных дам.
И герцога того, кто род его обидел,
Он где-то понимал, увидев деву сам.
Он предал, изменил жене своей с той дамой,
Но разве кто-то смог пред нею устоять.
Она, как ураган, несёт и кружит разум,
И понял, что и он желал ей обладать.

Расхваливая ту, он даже не заметил,
Как угодил в её дурманящий капкан.
Влюбился Константин, попал, как герцог, в сети,
Не думал о войне – все мысли были там.
Уехав от неё, спонтанно начал думать,
Как девушку отъять от герцога к себе.
Пока он размышлял, противник столь разумный
К границам подступил и стал на рубеже.

И герцог с Константином, и воины по порядку
Отправились туда, чтоб дать маркизу бой.
На рубежи прибыв, устроились в порядки,
Стояли днями там, не нарушая строй.
Командующий молчал, в уме лишь только дама,
О тактике забыл, а в помыслах одно.
И, видно, воевать такому ещё рано,
Его б женить скорей, чтоб спесиво ушло.

Он быстро сообразил: раз герцог не с молодкой,
Ему будет легко добиться своего.
Преставившись больным, ослабшею походкой
До герцога дойдя, разжалобил его.
С соизволения их, уехал он в Афины,
Оставив Мануила на фронте за себя.
Вернувшись так к сестре, напомнил про обиды,
Что герцог ей нанёс, держа ту у себя.

Сказал, коль пожелает, окажет он ей помощь,
Похитив даму ту и увезя с собой.
И герцогиня, мня, что брат ей помогает,
Сказала: «Хорошо, в долгу перед тобой!»
Довольна та была, что герцог не узнает
О пассии уж той без ведома её.
Брат это обещал, по правде, сам не зная,
Где спрячет красоту, без боли для неё.

И тайно снарядив прогулочную лодку,
Поставить ту велел вблизи того пруда,
Откуда виден сад, в котором он молодку,
Сидевшую вблизи, рассматривал тогда.
С другими же людьми вошёл спокойно в замок,
Где встретила их дама, приветствуя его,
И с ним уж как с родным, не зная строгих рамок,
Здоровались чины, приняв за своего.

В сопровождении слуг и свиты Константина
Покорно вышла та в тенистый летний сад,
От герцога, мол, он, по праву семьянина,
Желая говорить, отвёл ту за фасад.
Прошли через калитку, за ней кусты – там лодка,
Условным знаком он велел подплыть к себе.
Когда та подплыла, схватили тут молодку,
И в лодку усадив, наметились к косе.

Он к слугам обратясь, сказал, в неё шагая:
«Не трогается пусть ко мне из вас никто,
Не хочет умереть, а коли жить желает,
Ни слова никому не скажет ни за что.
Желаю ибо я у герцога не выкрасть
Любовницу его, а стыд остановить,
Который та семье чинила бескорыстно,
А я лишь честь сестры хочу восстановить».

На это не посмел никто ему ответить,
А посему они, сев в лодку всем числом,
Ударили веслом и к цели стали метить,
Сам к даме подошёл, накрыв свои плащом.
Гребцы их не гребли, а попросту летели,
И на рассвете те приплыли в Эгину.*
Сойдя на берег здесь, волну пересидели,
И снова в лодку сев, поплыли в глубину.

Проплыв так пару дней, добрались до Хиоса.
Из страха получить укоры от отца,
И дабы у него не отняли принцессу,
Решился стать он здесь, укрывшись от ловца.
Немало горьких дней оплакивала дама,
И Константин её с терпеньем утешал.
Со временем она ласкать его уж стала,
Смирившись снова с тем, что Бог ей посылал.

Когда всё это так у них происходило,
Король турецкий, вождь по имени Осбек.
На море воевал, чьё судно проходило
Не далеко от мест, где прятался тот грек.
Он с Византией той сражался регулярно
А император их ходил его врагом.
Он обращался с ним небрежно, фамильярно,
Когда куда входил, дверь выносил пинком.

В ту пору прибыл бек случайно в город Смирну.
И там услышал он, что юный Константин
Ведёт в Хиосе жизнь со страстью сладкой мирно,
В то время, как отец воюет всюду с ним.
Мол, держит у себя красавицу в покоях,
Которую похитил у герцога враньём.
Отправившись туда прелестной ночью скоро,
На нескольких судах, с оружием, притом.

И в город тот войдя, застали всех в постелях,
Охрану перебив, забрали тех с собой.
Кто взялся за мечи, на месте был застрелен,
Сожгли дотла дома, творя большой разбой.
Вернувшись в Смирну те, дождались там Осбека.
Правитель молодой добычу разделил.
Увидев ту красу, назвал красоткой века,
С постели Константина её он увозил.

Остался крайне рад своею он добычей,
Не мешкая, её он в жёны взял себе.
Сыграли свадьбу тут, как требовал обычай,
И много, много дней держал её в семье.
Но прежде чем всё то у турка приключилось,
Враждебный император вступил уж в договор
С Базаном, королём, который своей силой*
Наступит на Осбека – таков их уговор.

Своё же войско он обрушит на Осбека,
В обход ему зайдя, с восточной стороны;
Но соглашение их осталось без ответа,
Поскольку за него тот требовал цены.
И получить желал король всю сумму сразу,
Без этого Базан и с места не сойдёт.
Но никому вперёд грек не платил ни разу,
Казну свою монарх для дел других берёг.

Услышав от других, что прилучилось с сыном,*
Впал в горькую печаль, и тут же заплатил,
Потребовав с того, чтоб выступил тот клином
На клятого туркмена, пока всё не спалил.
Узнав о том, Осбек собрал большое войско
И прежде чем они решатся обойти,
Он выдвинется сам, ударит в лоб им броско:
На держца Каппадокии решил вперёд идти.*

А в Смирне приглядеть за верною женою
Он друга и слугу оставил за себя.
И в битве той Базан убил своей рукою
Осбека храбреца, рассеяв войска.
И вследствие чего, Базан уж въехал в Смирну,
И на пути его не встретился никто,
Кто бы посмел ему построить кислу мину,
Народ, наоборот, приветствовал его.

Осбека тот слуга, прозванный Антиохом,
Которому султан доверил свою лань,
Хотя был и в летах, но, видя деву, охал,
Влюбился сам в неё, утратив чести грань.
О верности забыв, в чём клялся господину,
И, зная той язык, что знаком было ей,
(Глухой ей и немой пришлось быть в ту годину),
Любовью к ней томим, он сблизился уж с ней.

Спустя немного дней, махнув на господина,
Который обретался на собственной войне,
Любовники прошли лихую половину
Греховного пути, таясь наедине.
И близость свою те из дружеской в иную
Поспешно обратили, влюбляясь в тишине.
Под сенью балдахина, в постели той милуясь,
В объятиях друг друга ласкались при луне.
 
Услышав, что Осбек убит на поле боя,
А бешеный Базан всех грабит на пути,
Не ждать его к себе решили те, не споря,
Схватили всё добро и были таковы.
Отправились тайком на остров, какой больше,
Для этих целей Родос служить вполне им мог.
Прожили там в любви полгода и не дольше,
Как старый Антиох смертельно занемог.

По случаю купец, заехал к ним из Кипра,
Который другом был турецкому слуге.
Тот, чувствуя конец, решил добро и диву
Оставить на него по долгу и нужде.
Позвал обоих их и произнёс в тревоге:
«Я чувствую, друзья, что близок мой конец.
Печалит он меня, и я сейчас в заботе,
В надежде лишь на то, что даму ждёт венец.

Когда же я уйду, прошу тебя, дружище
Заботиться о ней, как делал это я.
Дороже её нет, могу ли положится
С той просьбой на тебя – мы давние друзья?»
«Конечно можешь, друг», – ответствовал приятель, —
Я сделаю всё то, о чём печёшься ты».
И вскоре умер он утешенный в кровати,
Оставив даму ту оплакивать мечты.

Спустя четыре дня, когда купец покончил
На Родосе дела, на Кипр думав плыть,
Спросил он даму ту, как поступить та хочет,
Остаться ли желает, иль хочет с ним отбыть.
И отвечала та, что как ему угодно,
Она готова с ним уехать хоть куда,
Надеясь лишь на то, что тот исполнит полно,
Что другу обещал – поедет, как сестра.

Купец ответил ей, что сдержит своё слово,
Какое Антиоху на смертном дал одре.
И дабы оградить её от всех злословий
Представил ту женой, держа уж при себе.
И сели на корабль, где комнату им дали,
Отдельно отвели, как паре, на носу.
И чтоб слова его от дел не выделяли,
Они легли вдвоём, стеснившись на боку.

Случилось, что теснясь, они прижались плотно
(Кровать, что там была, вмещала одного),
И сами, не хотев, и было так удобно,
Возлёг он на неё – она ждала того.
Согретые собой и тёплою постелью,
Забыв присягу их, что принял Антиох,
Предались много раз порочному веселью,
Команда на верху лишь слышала: «Ах-ох!»

И прежде породнились, чем прибыли те в Баффу,
Откуда выезжал на Родос киприот.
Жила она с купцом не так чтобы с размаху,
Но сыто и тепло, какой ни есть – приют.
Случилось, в Баффу раз по делу господина
Заехал родовитый и знатный человек.
Он был уже в годах и тронутый сединой,
Но редкостно умён и мудр, как сам век.

Благами обделён, судьба ему враждебна,
На службе у царей в деньгах не преуспел.
И кипрский король хоть был с вельможей нежен,
Однако, он скупой и золота жалел.
Когда он проходил однажды мимо дома,
Где девушка жила, тоскуя у окна,
А муж в отъезде был в Армении по долгу,
Увидел красоту – смотрела в никуда.

И так как та была загадочно красива,
Всмотрелся Антигон (так звали мудреца)
В волшебный её лик, как будто видя диво,
И сам себе сказал, что видел ту с лица.
Он верно понимал, что та ему знакома,
Но где и у кого, не помнил до конца.
Красавица, узрев мужчину возле дома,
Узнала в нём тотчас знакомого отца.

На службе у него он был в Александрии
И состоял при нём в высоких должностях.
Представила уж как на трон её садили,
Престиж вернули как ей в царственных кругах.
И, зная, что купца сварливого нет дома,
Велела Антигона скорей позвать к себе.
Когда явился тот, спросила неудобно,
Не в Фамагосте ль он работал при отце.*

Тот это подтвердил, сказав при том учтиво:
«Мадонна, вижу я, что знаю будто вас,
Но, видя вас вблизи, мне кажется, вы – диво,
Так кто же вы, дитя, не видит уж мой глаз?»
Услышав от него, что он и есть тот самый,
На шею, зарыдав, та бросилась к нему.
Заметив его стыд, подумала: «Упрямый»,
И задала вопрос с подсказкой та ему.

Спросила та его, уставившись игриво,
Не видел ли её в Александрии он.
Когда тот услыхал, то даму вспомнил живо,
И в ней Алатиэль, султана дочь нашёл.
Ту полагали все погибшей в буйном море,
Оплакали уже и стали забывать.
И Антигон тут встал, не видя смысла боле,
Поклоны ей принёс: «Не надо провожать».

Не допустив того, чтоб гость её покинул,
Она просила с ней немного посидеть.
Он подчинился ей и плащ тяжёлый скинул,
Усевшись поудобней, стал пристально смотреть.
Учтиво ту спросил, каким же это ветром
Столь знатную особу на Кипр занесло.
В Египте знают все, что роковым тем летом
Её забрало море и к рыбам унесло.

На что та отвечала: «Желала бы я, чтобы
Осталось так скорей, чем жить как я жила.
И знаю, мой отец желал бы мне утопнуть,
Коль правду бы узнал, какую жизнь вела».
Сказав такое, та вновь стала сильно плакать,
Тогда он ей сказал: «Мадонна, хватит слёз.
Покамест нет нужды, не стоит духом падать,
Рассказывайте всё без вымыслов и грёз.

Поведайте мне правду о жизни прошлой вашей,
Откройте без прикрас, что пережили вы.
Тогда посмотрим мы, какие наши шансы,
На то, чтобы вернуть вам свиту и чины».
Тогда сказала та: «Мне сразу показалось,
Любезный Антигон, увидев здесь тебя,
Что предо мной отец и я не расставалась
С ним будто ни на час, – да что же это я!

Тебе открылась я, хотя могла закрыться,
Немного встретишь лиц, которые поют.
Увидев здесь твоё, мне хочется кружиться,
Кто горя повидал, меня легко поймут.
Поэтому всё то, что я в себе таила,
Тебе открою я, как своему отцу.
И, выслушав меня, чтоб я ни говорила,
Ты скажешь, можно ль мне вернуть, что я хочу.

Но, если ты поймёшь, что дело моё плохо,
То я тебя молю, не сказывай уж то.
Что слышал от меня, забудь как сон греховный,
Что виделся со мной, не должен знать никто».
И так сказав, она, ещё сильнее плача,
Поведала ему историю свою.
С Майорки начала, где судно неудача
Постигла в лютый шторм, ударив о косу.

И слушал Антигон, и плакал, ту, жалея,
И поразмыслив чуть, сказал Алатиэль:
«Мадонна, так как вы средь бурь и апогея
Не назвались нигде, то рядом наша цель.
Верну я вас отцу вне всякого сомнения,
И более милей, чем были вы тогда.
И королю дель Гарбо к его же удивлению,
Верну вас, как жену, не будь я тамада».

Спросила та его: «А как же то возможно?»
И он порядок ей подробно разъяснил:
Что сделать ей и как, что можно, что не можно,
Сам в Фамагосту он тотчас же укатил.
Явился к королю с пикантным предложением
И радостно сказал, припав к его ногам:
«Мой добрый государь, со всем к вам уважением,
 Осмелюсь предложить я дело одно вам.

В одно и тоже время вы можете доставить
Себе большую честь и мне, мой государь,
И пользу получить, притом казну не тратить,
Со мною рассчитайтесь и жалуете медаль».
Король тогда спросил: «И что я должен сделать?»
И Антигон сказал: «Услугу оказать,
Султана дочь у нас, ей хочется уехать,
И так как зол отец, она не может ждать.

О ней идёт молва, что будто утонула,
Но ради своей чести, она терпела боль.
И жестом добрый воли и щедрого посула
Вернуть её отцу, нам было бы к лицу.
И не угодно ль вам, доставить ему лично,
Её с моей охраной до самого дворца.
Большая честь и вам и мне бы безгранично
Обязан был султан от первого лица.

И кипрский король, ведомый добродушием,
Одобрил тот посыл, предложенный слугой.
С почётом он послал за дамой благодушно,
Велев ту привезти в карете золотой.
Встречали в Фамагосте король и королева
Заморскую принцессу с особым торжеством,
И приняли её с почётом среди света,
Окутав ту любовью, заботой и пестом.

Недолго задержав, король по её просьбе
С почётной свитой той отправил в султанат.
Приставил Антигон помощников к особе
Мужчин и женщин взяв с сановных всё палат.
С таким же торжеством её и Антигона
И всех, кто были с ним, приветствовал султан.
И дав им отдохнуть, позвал к себе мадонну,
Подробности узнать, как выжила она.

И девушка, присев, все помня наставления,
Которые давал ей раньше Антигон,
Поведала отцу новеллу искупления,
Всё в точности сказав, чтоб ей поверил он.
И робко начала: «Отец мой, на двадцатый,
Быть может день, по выезде от вас,
Корабль бедный наш жестокой бурей мятый,
Ударился о брег, и выбросил всех нас.

Что сделалось с людьми я до сих пор не знаю,
И помню лишь одно, когда очнулась я,
Стоял во всю уж день, я будто бы летаю,
Воскресла что ли я, иль то душа моя?
Корабль наш нашли какие-то бродяги,
Набросились гуртом и стали разграблять.
Меня и моих слуг (те в ссадинах бедняги),
Схватили пошлецы и стали истязать.

Прислужниц двух моих куда-то утащили,
Не видела с тех пор я ни одну из них.
За косы и меня разбойники схватили,
Им не давалась я, пиная сильно их.
Я плакала, крича, но те не унимались.
Пытались уж увлечь в растительность средь дня.
На счастье возле нас уланы показались,
Увидев четверых, те бросили меня.

Те конники в плащах мне властью показались,
И стали задавать вопросы тут же мне.
Я отвечала им, они не унимались,
Ни слова не поняв, задумались оне.
И совещались те, и долго удивлялись,
Садили на коня и увезли с собой.
В обитель привезли, где дамы содержались,
С крестами на груди дивились мило мной.

Монахини меня встречали дружелюбно,
Не зная, веры чьей, те приняли меня.
Впоследствии мы все св. Встани людно
Молились горячо, себя всю осеня.
Немного там пробыв, чему-то научилась,
Узнала их язык и быт монастыря.
Боясь раскрытой быть, легендой я прикрылась,
Сказав, что с Кипра я, из свиты короля.

Отправили меня, на Крит как будто замуж,
Но буря занесла корабль наш сюда.
Отчаялась совсем судьбой своею я уж,
Но всадники спасли, ко Богу привезя.
Аббатиса меня заботливо спросила,
Хочу ли я теперь на Кипр свой попасть.
Я отвечала ей и слёзно ту просила
Отправить в путь меня, отцу чтоб в ноги пасть.

Но не хотела та доверить меня людям,
Которые вперёд держали курс туда,
Из Франции друзья не встали к ним покуда,
Плывя в Иерусалим для светлого труда.
Мечтали посетить священную Гробницу,
Где Тот, Кого они Иисусом своим чтут,
Покоится в гробу и тянет всем десницу,
А люди от Него спасенья присно ждут.

Услышав, что они поедут через Кипр,
Аббатиса любезно вручила меня им.
Друзьями стали мне и паруса и шкипер,
Корабль что отплыл в святой Иерусалим.
Итак, сев на корабль, приехали мы в Баффу,
Когда я прибыла, не знала никого.
И как уважить тех, кто следуя наказу,
Привёз меня к отцу, не знала и того.

Возможно сам Господь, увидев мою слабость,
Из жалости ко мне ту встречу даровал.
На самом берегу я встретила на радость
Араба Антигона, близ трапа он стоял.
Я, подозвав его, на нашем изъяснилась,
Чтоб принял он меня как собственную дочь.
Он сразу понял всё, лицо его светилось,
И принял он меня по спевке нашей, в точь.

И с радостью почтил, насколько дала бедность,
Достойнейших людей, кто в Баффу вёз меня.
Потом свёл к королю, тот высказал нам верность
И принял с честью нас, как вся его семья.
Отправил меня к вам, доверив свой корабль
И свиту предложил, заботясь обо мне.
И вот я здесь, отец, чему я очень рада,
Забыла коли что, расскажет друг тебе».

И Антигон, припав, стал говорить султану:
«Мой славный государь! Что люди говорят,
И знает ваша дочь, то правда без изъяну,
Всё так и было с ней, добавлю я уж вряд.
Скажу лишь я одно, по тем речам похвальным,
Что слышал я от тех, с кем ваша дочь жила,
Вы можете вполне гордиться ей буквально,
Поскольку та честна, красива и умна».

Султана это всё обрадовало сильно,
И Бога он молил не раз, чтоб Тот его
Сподобил всем воздать, почтившим дочь посильно,
Особо королю за добрый жест того.
А через десять дней велел готовить судно
С подарками и прочим для дома короля.
И Антигона он, воздав ему заслужно,*
На Кипр отпустил с печалью для себя.

И после уж всего, желая то закончить,
Что начал было он, но случай помешал,
Когда он в жёны дочь дель Гарбо ране прочил,
Письмо ему послал, где правду рассказал.
И коли хочет тот владеть как прежде дочкой,
Пускай корабль свой за суженой пошлёт.
Письмо тот, получив, обрадовался очень.
Прислал король за ней военный малый флот.

С почётом ту приняв, устроил пир вельможный
По случаю свидания с любимою женой.
Та десять тысяч раз познавшая, быть может,
Всех восемь тех мужчин, легла к нему нагой.
Что девственница та, уверила в том мужа,
Царицей верной став, в веселии жила.
И стали говорить: уста, что страсти служат,
Не блекнут никогда, меняясь как луна.

(Продолжение следует)