Если бы я родилась

Рассказ одной девочки

Меня зовут Вика. Мне семнадцать лет. И все эти семнадцать лет жизнь учит меня - учит проигрывать. Иногда со слезами в подушку и безнадёжным отчаянием, иногда - с криками перед зеркалом и битьём посуды. Но всегда - с неизменным безмолвием в ответ на мои вечные вопросы: «Почему? Зачем? За что?»

Я родилась на тридцатой неделе, после очередных побоев, которые моя мать, образованная женщина, закончившая консерваторию и работавшая преподавателем музыкальной школы по классу фортепиано, почему-то терпела от своего мужа-уголовника. Впрочем, о нём я ничего не знаю: он исчез из жизни своей законной супруги ещё до выписки из роддома, когда врачи поставили мне диагноз «ДЦП». Бабушка рассказала мне лет в двенадцать, что отец сразу предложил оставить «безнадёжного инвалида», но Юлия, моя мама, тогда поняла, что «особенная» дочь - не наказание, а скорее спасение. Рядом больше не будет этого чудовища, которое она пыталась превратить в нормального человека.
«Сначала жалеем, а потом любим» - эта патологическая наклонность многих русских женщин в судьбе моей мамы закончилась нелепым союзом. Отвернулись родственники и друзья. Визит одной из подруг, филолога по образованию, отличавшейся острым языком, завершился коротким диалогом:
— Как долго ты собираешься упражняться в маскировке синяков? Не боишься встретиться однажды головой с батареей? Беги от него!
— Как я уйду? У меня же в квартире вещи, пианино… Знаешь, как я его боюсь! Он… Он постоянно повторяет: «Куда ты уйдёшь на поломанных ногах?» Он за каждым моим шагом следит…
— Ну, в кого ты превратилась? Посмотри на себя? Какое-то чмо! И при чём тут пианино?!

Через две недели скорая везла после полуночи мою мать в роддом. Спина была чёрная от синяков, схватки врачи пытались остановить, но лужа крови, в которой беременная проснулась утром, потребовала срочных родов.

Я не кричала - кричала мать, которую не брал наркоз, необходимый для завершения гинекологических манипуляций.
— Как же тебе не стыдно, - возмутилась завотделением, зайдя утром в палату к Юлии. - Ты материлась как сапожник во время наркоза и проклинала своего мужа… А ещё музыкант!

В общем, в свидетельстве о рождении у меня стоит прочерк из нескольких чёрточек. «Чёрт его знает», - думала я, когда смотрела перед получением паспорта на свою метрику, лежавшую со всеми документами в ящике старого полированного комода.

Вопреки ожиданиям врачей я встала на ноги. Ну, как встала… Не в метафорическом, фразеологическом смысле этого словосочетания. А буквально. Я ходила, конечно, но радости от этого не испытывала. Лицо моё слегка перекошено родовой (а возможно, и внутриутробной, благодаря «стараниям» отца) травмой в нелепую перманентную улыбку, нос хронически заложен, а ноги из-за разной длины  организовываются в такую же нелепую прыгающую походку. Это всё я всегда осознавала и понимала, глядя на своё отражение в зеркале.

С первого класса на дом к нам приходили учителя из школы - занималась я охотно, но больше всего мне нравилось рукодельничать. Вся комната была заставлена тряпичными и вязаными куклами.
Я приходила на уроки в школу только в те дни, когда мама была не в музыкалке и могла меня отвести, и это было настоящим испытанием. Сидеть за одной партой со мной никто не хотел, косые взгляды превращали учебный день в липкую вечность.
Вот и сегодня, дождавшись звонка, я поковыляла к выходу из класса, потом спустилась в холл - матери ещё не было.
На улице начал таять снег и, смешиваясь с грязью, образовывал плотные серые комья. Именно такой комок получила я в спину, спустившись со школьного крыльца.

— Кривые ножки идут по дорожке! - послышалось справа.
— У Вики хромой слюни рекой! - раздался голос одноклассника.

Моя голова беспомощно и стыдливо вжалась в плечи: «Зачем? Почему? За что?»
Операция на ногу стоит больше двух миллионов - сегодня приедут из благотворительного фонда «Бумажные крылья» снимать ролик, чтобы организовать сбор. Моей матери не по себе: гордая женщина никогда не любила просить помощи и считала, что это расплата за ее грехи. Не ждала облегчения, несла свой крест. Днем была спокойна, а ночами давала волю слезам - выла, понимая, что я никогда не буду таким же ребенком, как все.

В дверь позвонили. Это были репортер и оператор.
— Как давно болеет Вика?
— С самого рождения. У нее ДЦП…
— Вика, о чем ты мечтаешь?
— О победе… Я всё время проигрываю и мечтаю о победе.
— Это какой-то вид спорта?
— Нет, это вся моя жизнь…

Моя мама стояла у маленького холмика на кладбище - четвертый поворот налево и потом направо, за крестом с надписью «Алевтина Семенова». Сегодня мне было бы семнадцать. Если бы я родилась. Ровно столько лет назад в жизни моей мамы случился этот кошмар, после которого она собирала себя по частям и шла дальше, как на поломанных ногах. Она не была здесь пятнадцать лет. Я знаю, что своим уходом я ее избавила от связи со своим отцом - чудовищем, недолгая жизнь с которым разделила ее жизнь на до и после. Я тогда, наверное, победила. Победила этот ад. Я бы очень ее любила. И она меня. Если бы я родилась. Живой. Я это чувствовала все тридцать недель.