Сказки тридевятого царства Часть вторая

Посвящаю своим друзьям: Александре Бутковой, Михаилу Петруше, Злате Майской, Олегу Пчелинцеву в благодарность за появление продолжения рассказа о Светке и Аллке.

«Ты лучше голодай, чем что попало есть
и лучше будь один, чем вместе с кем попало»

Что такое время на самом деле никто толком не знает, включая физиков, хоть и придумавших, как пристроить сию абракадабру в теории и формулы. Зато все знают, что такое часы, и не в смысле единицы измерения протекания процессов, и даже не в смысле устройства прибора измерения этого протекания, а в новом формате посттридевятого нецарства, статусной  такой цацки, по марке которой можно определить, какое место в иерархии кто успел занять.
Общество, некогда носившее на своих запястьях «Победы», «Чайки», «ЗИМы» и множество других видов часов местных марок заводов, выпускавших именно измерительные приборы, разделилось на тех, кто знает толк во всём швейцарском и тех, кто довольствуется китайским, даже если на этом китайском стоит швейцарский товарный знак.

Две бывшие школьные подруги имели о времени своё собственное понимание.
Для Светки, которую теперь иначе, чем Светлана или просто — Ильина никто не называл, время стало многослойным, как торт «Наполеон». Внешние слои этого пирожка были до заскорузлости твёрдыми коржами — от сессии до сессии. Зато внутри слои и прослойки гуляли в обнимку с кремом напрополую и искривлялись как вздумается. Это означало, что Светка, не смотря на весь бардак, царивший вокруг, в котором никто никого и ничто не защищал, вступила в самое прекрасное время жизни — студенчество. Бог ты мой! Что это были за деньки! Студенческое братство сильно отличалось от школьного тем, что попасть в него мог не всякий, а вылететь  птичкой-галочкой мог любой. Вылетать никто не хотел. И дело было даже не в высших корочках диплома, которые теперь можно было купить в подземном переходе вместе с китайскими  часами а-ля Rolex, и даже не в профессии инженера,  трижды никому ненужной в новой стране, в которой рядовой бухгалтер ценился сильно дороже. А дело было в той академической школе, которая, со скрипом, но ещё держалась какое-то время на старых преподавателях. Для Светки они были равны богам Олимпа. Именно они сбили со Светки её детскую спесь, как фальшивую позолоту с фальшивых часов. При этом выходило как-то так, что всё это делалось самой Светкой, и только от её решения зависело, писать ли курсач собственноручно или купить, сдать, получить зачет, забыть и идти к новым друзьям в общагу веселиться.

Для Аллки торт «Наполеон» был временем прошедшим, потому что учёба в кулинаром училище – процесс довольно быстрый. Однако Аллка, заполучив корочки повара-кондитера, стоять смены у плиты не собиралась.
У Аллки папа был значительной фигурой на нефтехимическом заводе. А в посттридевятом,  силою колдовства превратившем свои часовые (в кавычках) – военные (без кавычек) заводы в торговые ряды, нефтехимия оставалась неподвластной ни чьим злым чарам.
Аллка стала Аллочкой, и Аллкин батюшка пристроил её секретарём. Временно. С условием, что она будет готовиться к поступлению в литературный институт, какового в её родном городе не было, а куда точно, в семействе пока не определились.
На службе статус Аллочки совершенно отличался от её положения в школе. Теперь никому в голову не приходило считать её долговязой. Напротив, длиннющие Аллочкины ноги произвели фурор среди посетителей кабинета, при котором Аллочка состояла. И некогда затюканная пацанами Аллка-Кобылка почувствовала потребность в реванше за свою школьную отверженность. Внимание обладателей швейцарских часов, туда-сюда снующих в кабинет,  Аллочка воспринимала с великой охотой и на предложения посетить какой-нибудь ресторан практически никогда не отказывала.
Её картавость особенно нравилась одному деятелю из Питера по фамилии Класер, что в переводе с иврита означало «переплёт», в смысле переплет книг.

Тем временем, пока Аллочка училась различать по брендам наручных часов и маркам автомобилей, какого ранга бандит или предприниматель зовёт её с собой,  Светка не разгибалась над конспектами.
И как ни странно, ей бесконечно нравились, и зубодробильная высшая математики, и сопромат, и основы управления производством по одной простой причине, что в этих книжках слова не расходились делом.
И Светка, царица - Светка, вечно кого-то или что-то защищавшая, впервые в своей жизни всей кожей ощутила защиту этих, хоть и местами облупившихся, но благородных стен.
А за пределами институтских стен у Светки серьёзно заболела мать и скоренько так, не успев утомить своей болезнью ни себя, ни отца со Светкой, умерла.
Мать у Светки, так же, как и Аллкин отец, была не последним человеком, только не в нефтехимической, а в одной строительной организации. Фактически на мамины деньги и жило всё Светкино семейство, потому что отцовский завод был давно обанкрочен, продан и перепродан неединожды.
Светлана Ильина подала заявление в деканат о переводе на вечернее отделение, попутно устроившись работать на чудом уцелевший от чар приватизации подшипниковый завод, в бывший планово-технический отдел, ставший просто техническим. И Светка, носившая на руке мамины золотые часики марки «Чайка», совсем перестала воспринимать время. Теперь в её «Наполеоне» все слои сбились в некое крошево, будто этот торт несколько раз роняли на ступеньках подъезда.
Снова Светка непрерывно дралась, только на этот раз поединок был со временем — самым серьёзным из всех соперников. Снова Светка отстаивала свою справедливость в спорах с заводскими мастерами и технологами, а дома — с отцом, после смерти матери и потери работы, ставшим до крайности раздражительным и тревожным.
После вечерних лекций в институте Светка, не чуя под собой ног, ковыляла по тёмным улицам домой.
Однажды, уже у двери в свой подъезд её окликнул сосед Серёга, некогда служивший в спецназе, а теперь регулярно, но не теряя формы, находящийся в подпитии по причине развала армии тридевятого царства. Его как-то раз звали в телохранители какие-то мутные банкиры, а он не сумел по слабости характера  наступить на горло своей песне про честь офицера. Завидев Светку, Серёга, не без бравады, к ней подскочил с вопросом, как это она не боится одна ходить по ночам? На что Светка устало буркнула что-то вроде, что она вообще ничего никогда не боится и боятся то ей некогда, и не глядя на Серёгу, двинула к своей квартире.
На Серёгу, чьё тело было покрыто множеством шрамов, эти слова произвели сильное впечатление. Он даже вдруг протрезвел,
ведь в Светкиных  словах не было ни грамма бравады, и он мгновенно, как это случалось со всеми знакомыми Светке мужчинами потянулся за ней следом.
А Светка, и правда, ни фига не боялась, кроме как завалить сессию. Её пару раз останавливали ночью на улице какие-то хмыри. И она могла применить к ним свои, теперь уже не детские навыки рукопашного боя. Но Светка всегда помнила лежащего в кровавой луже Реву. Кроме того, Светка уже неплохо разбиралась в технике, что по старой детской традиции переносить прочитанное в книжках на людей, научило понимать этих людей не как сказочных героев, а как машины, у которых есть блоки управления. Любые хмыри оказались вполне управляемыми и даже примитивными устройствами и расставались со Светкой практически друзьями, желающим бежать за Светкой, виляя мысленным хвостом, потому что она смотрела на хмырей, не то чтобы как дрессировщик на шимпанзе, а как на своих школьных придурковатых любителей пялиться на вырванные из журналов картики с голыми тётками, теперь казавшихся Светке смешными и глупыми. По слухам Светка знала, что  некоторых из её прежней компании  взрослая жизни «приласкала»  – не приведи Господи, хоть Светка и не верила ни в Бога, ни чёрта, а некоторых уже нет в живых.
Только про Аллку Светка ничего не знала ни слухом ни духом, хотя вспоминала её и даже тосковала.

Аллка и Светка встретились случайно. Просто. На улице.
Шанс на такую встречу был ничтожно мал, но он был.
Может быть какие нибудь физики и скажут, что нет в этом никакой случайности и наплетут с три короба разных теорий о времени и  пространстве,  искривляющихся, как слой в пироге и вероятностных законах, но Светка ничуть не удивилась этой встрече, а просто дико обрадовалась. Аллка тоже было рванула навстречу Светке, а после притормозила. Но развенуться и убежать было уж совсем неловко.
Светка будто и не заметила ничего, как будто и не было этих лет.
— Слушай! Я голодная, как собака. Тут столовка рядом.
Пошли, посидим?
— Ни за что на свете! Я ж в кулинарном училась. Бывала на практике в этих самых  столовках.
С голоду умирать стану, а есть там ничего не буду.
— А я буду. По мне, хоть с мышами, хоть тараканами. Китайцы всех едят.
Нельзя есть провозной хлеб и ругать чужие порядки.
Идём! Купишь хоть компот с коржиком. А я поем горяченького.
И Светкина  опять победила, потому что здравый смысл был её главным оружием.
Сидя за пластиковым столом, Светка рассказала про мать, про отца, про завод и институт. А больше и рассказывать было нечего. Не было в Светкином времени, ни походов по кабакам, ни романов с солидными и обеспеченными владельцами и обладателями. И даже в её группе и на заводе не было ни одного простого рядового парня, на которого бы у Светки хватало физических сил и времени взглянуть.
Настала Аллкина очередь говорить, и сначала Аллка жеманно закатила глаза с видом познавшей и многоопытной и покровительственным великосветским тоном выдала нечто вроде: всё так сложно! Светка зыркнуна на Аллку глазами заводской контролёрши ОТК тёти Любы, сходу видевшей микронные отклонениями от допусков в подшипниках, и Аллка вдруг сразу замямлила, а потом, как батюшке на исповеди, только «батюшке» в Аллкином понимании всё же грешном, выдала всю свою подноготную.
Оказалось, что Аллка через пару недель уезжает из постридевятого недоцарства в Израиль вместе с новым пожилым и обеспеченным мужем с переплётной фамилией, и что детей у Аллки никогда не будет, потому что она скрыла от родителей свой залёт от одного обладателя швейцарских часов. И уже на позднем сроке Аллкин отец организовал ей домашний вариант криминального аборта, и что эмбрион был уже вполне себе мальчиком, которого  закопали на пустыре, что ни в какой литературный Аллка даже  не пыталась поступить. Зато  она учит иврит и теперь она Алла Класер, и считает, что успешно выпуталась из переплёта, что, в общем, по нынешним временам было правдой.
Светка слушала, не проронив ни слова, забыв про свой голод и гороховое пюре с минтаем на тарелке. Её механические книжки отказывались объяснять принцип Аллкиных действий.
А в голове у Светки крутилась, вдруг вылезшая из глубин Светкиного мозга, напичканного институтскими и заводскими, в массе, больше числами, чем словами, строки  из модного в школьные годы Омара Хайяма в вольном Светкином изложении, что, мол, лучше жрать борщ с тараканами, чем спать с кем попало.
Но главное, только спустя много-много лет, уже будучи замужней матерью своих детей, Светка поняла, какой груз её подруга Аллка сняла со Светкиной души, сама того не ведая, будто злая ведьма, случайно сотворившая не то заклинание.
Не сейчас в столовке, а потом до Светки дошло, что никакая она не убийца, а убийцей, не просто себя, но своего рода стала беззащитная бедная Аллка.
И если бы они не расстались тогда, то уж Светка бы, точно, уберегла бы подругу от этого кошмара.
Больше они друг друга не видели никогда.
Что стало с Аллкой дальше, никто не знал, — даже физики-теоретики, исключающие случайности.
А что стало с тридевятым и окрестностями нам известно и так, без сказок.