Письма. Сны о будущем Гоголь Булгакову

 «Сны о будущем» (Гоголь — Булгакову) с символом;пропуском
Бумага — тонкая, ломкая, будто сотканная из утреннего тумана. По краям она потемнела от времени, а в одном углу виднеется крошечное пятнышко воска — словно свеча однажды дрогнула, когда Гоголь склонялся над листом. Буквы местами расплылись, будто их касались невидимые слёзы или капли дождя, падавшие не из неба, а из самого воздуха сна.

А в самом низу, чуть наискось, лежит он — трамвайный билет. Пожелтевший, с надорванным краем, цифры на нём почти стёрлись, но ещё можно разобрать дату: будто из другого года, из другого времени. Он вложен так, будто кто;то торопливо сунул его между страницами, чтобы не потерять. И кажется, что от него едва уловимо пахнет пылью московских улиц, железом рельс и ветром, который умеет переносить людей сквозь годы.

Дорогой Михаил Афанасьевич!

Пишу тебе из сна. Знаю, это звучит странно, но, быть может, именно сны и есть самое правдивое письмо, какое может оставить писатель: ведь в них не спрячешься за красивыми оборотами, не сгладишь острые углы, не подберёшь слово поудобнее.

Мне снилось, что я иду по улицам, которых не строил ни один архитектор. Они широкие и узкие одновременно, как будто город не решил, каким ему быть — величественным или тесным. По этим улицам ходят мои герои, но в новых одеждах, с новыми заботами, и всё же в них я узнаю прежние лица.

Чичиков шёл не в карете, а в каком;то грохочущем железном ящике, который мчится без лошадей. Он всё так же учтиво кланялся, всё так же искал, где бы приложить свои способности, чтобы получить выгоду. Но теперь он не скупал мёртвые души — он скупал «возможности», как здесь говорят. И люди сами несли ему эти возможности, словно дары, и сами же радовались, что сумели их отдать. Я хотел крикнуть ему: «Остановись! Посмотри, что ты делаешь!» — но он лишь улыбнулся той самой улыбкой, в которой нет ни радости, ни печали, а только расчёт.

Ноздрёв стоял на возвышении и кричал в блестящую трубку, которая разносила его голос по всему городу. Он уже не спорил из;за собак или лошадей — он спорил о будущем, о скорости, о том, как всё должно быть устроено. И чем громче он кричал, тем больше людей собиралось вокруг, будто шум сам по себе был доказательством правоты. Я смотрел на эту толпу и думал: «Как легко поверить в то, что громко».

Плюшкин сидел не среди тряпья, а среди бумаг и железных коробок, в которых, как он уверял, хранилось нечто бесценное. Он прижимал к груди тонкую пластинку с какими;то знаками и шептал: «Это память. Если я это выброшу, меня забудут». В его глазах был тот же страх, что и прежде, — страх исчезновения, растворения в общем гуле, где никто не различит отдельного голоса.

А Акакий Акакиевич… он шёл по улице в пальто, которое было ему велико, и всё время поправлял воротник, будто надеялся, что оно станет теплее, если сделать это ещё раз. Он не просил ничего особенного — только чтобы его заметили, чтобы с ним поговорили, чтобы сказали хоть одно доброе слово. И никто не замечал. Люди проходили мимо, глядя куда;то поверх его головы, будто он был не человеком, а частью улицы, как фонарь или тумба. Я подошёл к нему и хотел сказать: «Не теряй себя», но он только тихо вздохнул и пошёл дальше.

Я проснулся в холодном поту, а потом понял: это не было просто сном. Это было письмо, которое город писал мне через мои же собственные страхи и надежды.

Знаешь, Михаил Афанасьевич, я всегда боялся, что мои герои станут просто карикатурами, смешными картинками, над которыми будут смеяться и тут же забывать. Но теперь я вижу: они не исчезли. Они перешагнули через время и живут в новом мире, носят новую одежду, говорят новыми словами, но суть их осталась прежней. И это значит, что литература — не про даты и не про моды. Она про человека, который остаётся одинаковым во все времена, со всеми своими слабостями и порывами.

Спасибо тебе за то, что ты даёшь им новую жизнь. Пусть они будут неудобными, пусть раздражают, пусть заставляют морщиться и отворачиваться — лишь бы не оставляли равнодушными. Равнодушие страшнее любой насмешки.

И если когда;нибудь тебе покажется, что ты пишешь в пустоту, вспомни: где;то в другом времени, в другом сне, другой человек читает твои строки и кивает, потому что узнаёт в них себя.

В конверт я вложил трамвайный билет. Не знаю, куда он ведёт, но мне кажется, что по нему можно проехать не по улице, а сквозь годы. Пусть он будет твоим пропуском между эпохами. Когда станет слишком шумно и ты почувствуешь, что теряешь связь с тем, ради чего пишешь, — достань его, посмотри на эти стёртые цифры и вспомни: слова умеют путешествовать. Они не знают границ времени.

Крепко жму твою руку,
Н. В. Гоголь