Рассказ 4. Про кота Бегемота

Рассказ 4. «Про кота Бегемота» (Булгаков — Гоголю)
Бумага — плотная, серая, из тех, что выдают писателям по карточкам: на ощупь шершавая, будто немного стыдится своей бедности. В правом углу — пятнышко от чая, похожее на расплывшийся вопросительный знак. Чернила местами въелись в волокна бумаги, а местами едва держатся на поверхности, как будто перо скользило от усталости.

Дорогой Николай Васильевич!

Сегодня у меня в комнате сидел кот. Не простой, конечно, — а такой, который смотрит на мир с видом человека, которому всё известно, но он не торопится делиться этой тайной. Зовут его Бегемот. И, признаюсь, временами мне кажется, что он знает о моих замыслах больше, чем я сам.

Он сел на край стола, аккуратно, будто не хотел помять рукопись, и уставился на свечу. Пламя дрожало, и в его отсветах тень кота становилась огромной, почти чудовищной, а потом вдруг сжималась до размеров обычного домашнего зверя. Я смотрел на него и думал: «Вот оно, то самое гротескное, о котором Вы писали. Только теперь оно живёт не в страшном сне, а на моём столе и время от времени просит селедку».

Бегемот будто подслушивает мои диалоги. Стоит мне написать фразу, которая звучит слишком гладко, слишком «правильно», он фыркает — тихо, но выразительно, как будто говорит: «Не верю». И я понимаю: он прав. В жизни никто не говорит красиво. В жизни говорят сбивчиво, торопясь, перебивая себя. А мы, писатели, пытаемся это причесать, сделать удобным. А потом теряем правду.

Вчера я писал сцену, где герой сталкивается с чем-то необъяснимым, и хотел сделать её серьёзной, почти трагической. А Бегемот вдруг прыгнул на рукопись — не порвал, не смял, а именно прыгнул, как будто поставил свою печать. И я вдруг увидел эту сцену иначе: смешной, нелепой, абсурдной — и оттого ещё более страшной. Потому что когда нелепость становится нормой, это страшнее любой трагедии.

Я всё думаю о Ваших «Вечерах на хуторе близ Диканьки», о том, как у Вас страшное всегда идёт рука об руку с бытовым, с простым, с человеческим. У Вас ведьма летает — и при этом ворчит, как хозяйка, которой не дали выспаться. У Вас чёрт бегает по снегу — и оставляет следы, которые можно разглядеть утром. Вот эта связь двух миров — потустороннего и будничного — она и делает страх настоящим.

Мой Бегемот — он из этого же мира. Он может шутить, может быть невыносимым, может устраивать хаос, но в нём нет злобы. В нём есть насмешка над тем, как мы пытаемся всё объяснить, всё разложить по полочкам. Он будто говорит: «Мир шире ваших объяснений. Примите это».

Иногда мне кажется, что он пришёл от Вас. Как знак, что не нужно бояться смешивать смешное и страшное, бытовое и вечное. Что гротеск — это не побег от реальности, а способ её увидеть.

Сегодня он уснул прямо на черновике, свернувшись в тугой клубок. И я не стал его будить. Пусть спит. Пусть знает, что здесь ему рады.

Спасибо Вам за то, что научили меня видеть эти странные, нелепые, прекрасные детали. Без них не было бы ни моего города, ни моих героев, ни этого кота, который, возможно, единственный, кто дочитает мою рукопись до конца.

С глубоким почтением,
М. А. Булгаков