Чёрная птица над полем

Над пустынным полем — ранний снег, 
Ветер воет в рваных проводах. 
На обгорелой сосне у дороги 
Чёрным пятном сидит она. 
Не каркает, не рвёт добычу — 
Смотрит вдаль, где гаснет заря. 
Может, ждёт кого-то? Может, помнит? 
Только тени длиннее дня, братцы, 
Только ветер холодней, 
Только тишина — глубже, чем прежде.

Здесь когда-то горел костёр, 
Люди пели, смеялись, играли… 
А теперь — лишь ржавые банки 
Да вороньи немые печали. 
«Эй, сородичи! Где вы? Где стая?» — 
Но эхо молчит, как могила. 
Только ворон — слепой и седой — 
Из леса крикнул: «Была… не была…» 
И замолк. И улетел. 
Оставив птицу одну на сосне.

А в городе, где фонари желты, 
Где асфальт пахнет дождём и тоской, 
Бродячий пёс, поджав хвост, 
Воет на месяц — такой одинокий. 
Их взгляды встретились случайно — 
Через грязное стекло двора. 
Пёс замер, ворона наклонила голову… 
Какая странная пара, братцы, 
Какая странная встреча в ночи. 
«Эй, пёс, тебя тоже бросили?» — молчат. 
«Эй, птица, тебе тоже больно?» — молчат. 
Им не нужен язык, чтобы быть понятыми. 
Им нужна только тишина.

Утром пса заберёт бродячая смерть, 
Ворону — ветер в поля. 
Но эту ночь, тихую, тёмную, 
Они делили вместе — как могли. 
Делили тепло, делили холод, 
Делили пустоту и боль. 
А люди скажут: «Просто звери, 
Им не ведомы наши муки…» 
Не знают люди, братцы, 
Что иногда звери любят крепче и жарче, 
Чем те, кто носит пальто и шляпы, 
Чем те, кто смеётся над ними.

Ворона снова на ветке, 
Пса нет — лишь лужа у парадной. 
В разбитом окне подъезда, 
Где когда-то смеялся свет, 
Мерцает едва-едва 
Детский силуэт в темноте. 
«Жар-птица! Бродяжка!» — шепчет он стеклу. 
Но вороны и пса уже нет — 
Только тени на полу, братцы, 
Только пыль на ладони, 
Только холод в груди. 
Мальчик трогает холодное стекло, 
В его ладони — крошки и пыль. 
«Я же просил вас… ждать…» 
Но мёртвые не умеют ждать, 
Мёртвые уходят навсегда.

А ворона, кружа над свалкой, 
Чует во мгле этот зов — 
То ли ветер, то ли голос, 
То ли память о том, что было… 
Люди говорят: «Привиделось», 
Когда ребёнок плачет во сне. 
Но в мире, где даже тени теряются, 
Разве есть что-то нереальное, братцы? 
Разве есть что-то невозможное? 
В мире, где птицы говорят с псами, 
Где дети видят то, что не видят взрослые, 
Где сны становятся явью, 
А явь — всего лишь сном?

Ночь. Пустырь. Тишина. 
Ворона каркает один раз — 
И будто бы кто-то отвечает 
Из глубины, из тьмы, из ниоткуда. 
Так они и летят сквозь века — 
Тот, кого забыли, и тот, кто забыл. 
Летят сквозь время, сквозь холод, 
Сквозь людское равнодушие. 
А может, и не было ничего, братцы? 
Просто чёрная птица над чёрной землёй. 
В сумерках теней промчалась перед глазами — 
И нам просто всё это лишь на миг 
Былью показалось.

А может, и был тот пёс, 
И была та ворона, 
И был тот мальчик у окна, 
И была та ночь — 
Тихая, тёмная, полная боли 
И любви, что не знает границ. 
И просто мы не умеем смотреть, 
Не умеем слышать, не умеем ждать, 
Не умеем верить в то, 
Что не помещается в рамки, 
В то, что не продаётся и не покупается, 
В то, что зовётся душой.

Так и летят они сквозь века — 
Чёрная птица и бродячий пёс, 
И мальчик у разбитого окна, 
И те, кто помнит, и те, кто ждёт. 
И если ты когда-нибудь увидишь 
Над пустынным полем ранний снег, 
И на обгорелой сосне у дороги 
Чёрное пятно — прислушайся. 
Может быть, это не просто птица, 
Может быть, это чья-то надежда, 
Может быть, это чья-то молитва, 
Может быть, это ты сам. 
Просто в другой жизни, в другом времени, 
В другом обличье.