У реки

Повстречала его у реки, где темнели осоки,
Где мавки смеялись, запутав луну в камышах.
Он стоял босиком, в перепачканной кровью сорочке,
И рычал: у меня от рычанья звенело в ушах.

На плечах его ночь восседала вороньими перьями,
А в глазах его — лес, где не ходят без соли и трав.
Он смотрел на меня, будто знал меня с прошлого времени,
— «Не смей подходить!» — молвил он, неистово прорычав.

Я спросила: «Ты ранен?», а он усмехнулся устало,
Проведя по груди, где когтями царапалась тьма.
— «Это зверь мой внутри. Ему тела всё время мало.
Он не любит людей, и меня он всё время сводит с ума».

Ветер выл над водой, шевеля на берёзах заплаты,
За рекою Леший кому-то негромко считал имена.
Я сказала: «Не бойся. Я знаю, где прячется мята.
Бабка меня учила: от боли спасает она».

Он качнул головой, и смешок его вышел надтреснут,
Будто ветка сухая ломалась в осеннем бору.
— «Мне не мята нужна. Она не поможет исчезнуть,
Тому древнему злу, что поселилось в моём нутру».

Он согнулся, как будто под кожей ломались коренья,
Будто зверь просыпался, когтями дробя его кость.
И слетали с плеча вороньи чёрные перья,
А из горла наружу рвалась ненасытная злость.

Я стояла молчком, не решаясь ни ближе, ни дальше,
А над речкой туман поднимался седой пеленой.
И казалось, что мир становился всё уже и старше,
Оставляя лишь нас перед тёмной лесной глубиной.

Он поднял на меня потемневшие, дикие очи,
И в зрачках его тени метались, как звери в огне.
— «Уходи, пока лес не потребовал этой же ночью
Ту цену, что назначена мне и, быть может, тебе».

Я шагнула назад, но осока за платье цеплялась,
Будто речка сама не давала дороги домой.
А над чёрной водой что-то древнее вдруг поднималось,
И качались берёзы, склоняясь одна за другой.

А потом была ночь. Слишком долгая, душная, злая.
И туман над рекой до рассвета скрывал берега.
Лишь осока шептала, над чьей-то бедой причитая,
Да куда-то несла свои тёмные воды река.

Много вёсен прошло. Много зим отшумело метелью.
Зарастали тропинки полынью, крапивой, быльём.
Только снился порой мне тот лес за мертвеющей елью,
Где никто не спасался ни травами, ни колдовством.

А вчера мой сынок поднял взгляд от ольховой свирели,
И внезапно весь мир стал теснее, темней и старей.
Потому что в его потемневшей лесной акварели
Я увидела лес, что когда-то смотрел на меня из очей.