И примет на себя пустой листок

Идёт неделя. Со стола глядят
обрывки фраз, оставленные днями.
Чернила сохнут. Лампа над листами
кладёт на стол свой неподвижный взгляд.

Когда строка являлась, вещь росла
из влажного стекла ночного дома,
и, получив подобие закона,
она входила в речь из-за стола.

Теперь предметы ждут своих имён:
страница давит белою границей.
И чёрный след темнеет на странице,
и стол скрипит, свидетель отстранён.

В таком молчанье вызрел протокол:
строка темнеет, тяжелея глиной;
я сам сижу с опущенной спиной,
и взгляд теряет найденный глагол.

И я сижу, считая до утра
один и тот же шорох за стеною;
и город, тёмный, движется за мною,
несёт немую тяжесть со двора.

А я, кому поручено назвать,
держу ладонь на комнатной отметке;
и жизнь поставит подпись на повестке,
бумага продолжает наступать.

Я жду, пока вернётся первый слог,
сырой, тяжёлый, вызревший сурово,
и примет на себя пустой листок
обязанность свидетельства и слова.