Мать государева

Инокиня Марфа стояла прямей стрелы. Только сжатые губы и пальцы – белым белы. На стуже просители шеи до снега гнули, и гудели, как пчелиный вспугнутый улей:
«Матушка, пожалей, не губи страну! Неужто, слова твои в смуту её вернут? А так образуется всё ещё, может статься. Дай сына Романова нынче венчать на царство!»
Холод вокруг, словно верная псица замер. Марфа бояр зло большими гвоздит глазами:
«На какое царство? Где голод и нищета? Где мой сын единственный – в пламени береста? Где ему опосля самозванцев всю жизнь пластаться? Он один у меня! Ему только годков шестнадцать . Мы всю жизнь в опале, он – мальчик, которого прятали... А вы Русь ему поруганную просватали! Не такой судьбы я хотела своей кровиночке. Он в кровавую смуту по кельям студеным выняньчен, он не помнит отца, и все братцы его – схоронены. А теперь и бояре слетелись до нас, что вороны!»
Не чинясь, просили её с чудотворной иконою. Богоматерь смотрела горько на Марфу бледную, словно беззвучно шептала: «Бедная-бедная! И твоего на голгофу родины возведут, и на престоле, измученного, распнут, ибо ведь больше некого – нету в цари больше годного человека!»

Земский собор без устали умолял. Замерла, натерпевшись, русская вся земля. Бояре уже перед Марфой совсем охрипли. Ипатьевский слушал их вековыми липами.

Инокиня сдается. Страну жальчее. А еще отомстить судьбе хочется хоть чем-то. Не победа ли Миши лицо да под царской шапкой? Только всё ещё, после разгрома поляков так шатко. И, когда Ярославль покинув, в Москву возвернулись, поразились разрухе столичных заснеженных улиц. А в Кремле то и вовсе – ни утвари, ни убранства. Вот тебе, Михал Фёдорыч, славное русское царство! Первый царь из Романовых спит в комнатушке прислуги. Мать стоит у окна, и у Марфы трясутся руки. Муж пострижен в монахи, в плену, сын ещё так молод... Печь горит, но не под силу ей выгнать холод лютый из той, что слыла красавицей не бывалою, до постылого пострига Ксенией была Романовой.