Дома и в пути

Петр знал ночь так, как знают старую дорогу домой, когда уже не нужно глядеть под ноги.
В тот октябрь он возвращался в деревню пешком от станции, под дождем. Деревня спала за валом, ров был полон воды, и сторож у заставы поднял фонарь, посмотрел на его мокрое пальто, на чемодан и ничего не спросил. Петр кивнул ему, как кивают знакомому, и прошел мимо.
Он шел к дому Агнии Павловны, где в палисаднике все еще росли те же мальвы.
Агния осталась здесь, когда он ушел десять лет назад. Она не писала, он не писал. Она любила землю в самом простом смысле — ей нравилось держать в руках теплый хлеб, нравилось, как пахнет вымытый пол, как скрипит половица под ногой, когда в доме кто-то есть. Ей был привычен плен объятий, стен, огорода за калиткой. Петр же с юности не мог усидеть. Мысль его срывалась с места раньше тела, уносила его в снега, в пески, о которых он читал, в леса за Волгой, потом дальше — он служил на железной дороге, потом сторожил в Самаре, потом уехал к морю, потом жил в Петербурге. Он возвращался всегда с обожженными краями, как будто пролетал слишком близко к чему-то жаркому, и Агния, когда еще они сидели вечерами на кухне, говорила: «У тебя крылья дымятся». Она не упрекала. Она только подшивала ему воротник.
Дорога к дому шла в гору. За последним поворотом, где начинались огороды, она всегда обманывала приезжих: подъем становился круче, потом вдруг обрывался у кромки ельника, и казалось, что дальше она взбегает прямо в небо, пропадая в зеленой мгле. Мальчишкой Петр думал, что там и есть край света. Потом узнал, что за ельником просто поле, а за полем — проселок. Но ощущение не ушло. Автомобили теперь ходили и здесь, их сделали такими, чтобы ехать сотни верст без остановки, а все равно не было такой дороги, чтобы была высока, как небо, и при этом тиха, как поляна после покоса.
Агния открыла не сразу. В сенях пахло сушеной мятой и печным теплом. Она стояла в дверях в темном платке, и лицо ее почти не изменилось.
— Ты без предупреждения, — сказала она, не здороваясь.
— Я на последнем пороге не прощаюсь, — ответил он и сам удивился, что сказал именно так. — Башмаков я тут не собью.
Она посторонилась. На столе уже стоял стакан вина, будто ждала. Может, и ждала — не его, а вообще кого-то, с кем можно выпить в конце дня.
— Не грусти, что ушел, — сказал он, садясь. — Не моя тут вина. Отпусти мне, если есть что, за этим стаканом. Я не от гнева бегу и не в темноту прячусь. Сам себе я судья, и этого довольно.
Она взглянула на него.
— Ты всегда говорил, как будто уходишь из сада, из которого тебя никто не гнал, — сказала она. — И возвращаешься, когда услышишь песню.
— Слышал, — сказал он. — Потому и вышел до утра.
За окном шел дождь. В доме было тепло, она поправляла скатерть, подкладывала хлеб.
— Ты все ищешь, — сказала она.
— Я не беглец, — ответил он. — Я не иду с оглядкой. Опасность не сзади, она рядом, по обе стороны, потому и путь мой прямой кажется извилистым. Я устремлен вперед. И знаешь, кого я ищу?
Она покачала головой.
— Такого же, как я. Который ищет другого вдалеке и в нем находит себе подобного. Вся моя жизнь — искание исканий. Я будущее вижу в настоящем, потому что иначе не умею.
Агния улыбнулась.
— А я думала, ты ищешь меня.
— Тебя я нашел, — сказал он твердо. — Потому и сижу здесь, а не где-нибудь на Сириусе.
Она не спросила, что такое Сириус. Она встала, сняла с печи чугунок, поставила перед ним картошку.
Под утро дождь перестал. Петр вышел на крыльцо. Дорога, что вела в гору, была видна отсюда. Он знал, что пойдет по ней опять, не сегодня, так через неделю.
Агния вышла следом, накинула ему на плечи фуфайку.
— Останься до тепла, — сказала она.
— Останусь, пока ноша держится, — ответил он.
Ночь, с которой он был воистину знаком, отступала за крыши. Над деревней светлело небо, в которое можно было идти. И он стоял на пороге. Он был дома и в пути одновременно, и в этом не было ничего особенного — просто так устроен человек, когда в нем сходятся любовь, принадлежащая земле, и мысль, которая не терпит оград.