И простятся ей любые грехи

Куртизанка в бессилье отпрянет,
Словно ветку сломала гроза.
Тихо лампа у ног её гаснет,
Заливаются влагой глаза.

И простятся ей любые грехи —
Те, что шёпотом, те, что в стихах.
Станет воздух прозрачен и тих,
Не оставив улик в зеркалах.

Лишь неслышно осыплется пудра,
С побелевших, усталых ресниц.
И свеча догорит безрассудно,
У невидимых Богом границ.

Сколько рук — столько лжи и прощений,
Сколько ночей — столько тишины.
Никому не досталось в удел смятенье,
Никому не осталось вины.

За окном, затянутым пыльным бархатом, начинался дождь. Его первые капли ударяли по стеклу, точно чьи-то нетерпеливые пальцы, просящиеся внутрь. Она слышала этот звук, но не поворачивала головы, боясь спугнуть то хрупкое оцепенение, в которое погрузилась комната. Простыни на кровати хранили ещё тепло, но уже начинали остывать, и в их складках, как в морщинах времени, таял сладкий запах увядшей сирени. В ней не осталось ни гнева, ни горечи — только странная пустота, похожая на чистый лист бумаги. Каждое прикосновение, каждое слово, что дарили ей этой ночью, растворились в сером предрассветном мареве, оставив лишь лёгкую дрожь в пальцах. Она знала эту цену. Принимать чужие ласки, как принимают яд, глотая его маленькими глотками, чтобы привыкнуть к горечи. Теперь же яд выветрился, и на дне хрустального сосуда осталась лишь прозрачная роса — слеза, что так и не скатилась по щеке.
Когда рассвет пробился сквозь гардины, он осветил пылинки, танцующие в воздухе. Они кружились медленно, словно забытые души тех, кто когда-то сидел на этом пуфе, кто касался этих кружев. Комната наполнилась золотистой дымкой, в которой тонули очертания вещей. В этом свете зеркало перестало быть свидетелем лжи, превратившись в простой кусок стекла. Исчезли тени, а вместе с ними — необходимость помнить каждое обещание, разбитое в полночь.
Она подняла руку — бледную, почти прозрачную — и провела по воздуху, словно стирая невидимую надпись. В этом жесте было что-то от прощания, но не с человеком, а с самой собой прежней. Мгновение — и она снова стала той, кого не коснулась ни одна буря. Она откинула одеяло, встала, и половицы, скрипнув, приняли её вес, как принимают тяжесть грехов, которые больше не мучают. Дождь за окном стих, уступая место робкому солнцу.
И вот уже комната опустела. Только остывший огарок свечи на столе да смятая подушка напоминали о том, что здесь кто-то был, кто-то плакал и прощал. За порогом же не осталось ни следа, ни улики, ни памяти. Лишь ветер, ворвавшийся в открытую форточку, подхватил горсть пудры с туалетного столика и унёс её прочь, туда, где заканчиваются границы видимого и начинается вечное молчание.