Мой день Победы - 2

Мы, рождённые в пятидесятые, — дети тех, для кого война — не страница из учебника истории и не кадр документального кино. Для наших отцов война — незаживающая рана, ставшая страшной главой жизни, пропитанной кровью и болью воспоминаний.
Мой отец был немногословен. В далёком детстве я не понимала, почему он, такой большой и сильный, каждый раз в День Победы украдкой смахивает слёзы...
Утро 9 Мая всегда начиналось светло и радостно, и я помню это состояние безграничного счастья, когда, едва открыв глаза, вдыхала атмосферу праздника: окна в домах распахнуты настежь, и из них доносится чуть хрипловатый голос Марка Бернеса и, конечно же, марш «Прощание славянки»
Папа бреется, надевает белую рубашку, костюм, берёт футляр с трубой. Я цепляюсь за его руку, и мы идём на площадь. Я важно на всех поглядываю: «Неужели вы не видите — это мой папа! И это он сегодня будет играть в оркестре, который совсем скоро пойдёт по улицам нашего города!»
Мы всегда приходим рано. На площади уже суета: кто-то выстраивается в колонны, кто-то просто ждёт... Папа с кем-то здоровается, а кто-то треплет меня за косы. Гордость переполняет меня. От счастья я начинаю скакать на одной ножке, кружиться и бегать вприпрыжку: «Как вы не понимаете, этот высокий дяденька с трубой — мой папка!!!».
Откуда ни возьмись появляется мой старший брат Женька и уводит меня от папы. Я реву, брыкаюсь и не хочу верить, что сейчас я папе обуза. «Я не могу быть ему обузой, я не могу ему мешать!»
Колонна зашевелилась и пришла в движение. Но тут как-то разом оркестр «вдохнул», и грянула «Славянка». Я вырываюсь из не очень цепких рук брата и бегу, бегу на зачаровывающие звуки музыки, а навстречу мне люди. Много людей с цветами и шарами. Они смеются, поют песни, кто-то подхватывает меня на руки, и вот я уже высоко-высоко... Выше всех. И вижу далеко-далеко, а главное — я вижу своего папу.
Но мой брат Женька непременно должен всё испортить. Я оказываюсь на земле. Но нет, праздник мне никто не испортит. Оркестр совсем близко, ровняется со мной, папка подмигивает, и я бегу вровень с музыкантами. Господи, какое это счастье — бежать вприпрыжку и слышать, как твой папа выдувает такие замечательные звуки!
Многие годы «Прощание славянки» было для меня олицетворением счастливого детства и всегда вызывало добрую улыбку с лёгким налётом грусти. Теперь при звуках этого марша щемит сердце и слёзы наворачиваются на глаза. Уже два года, как нет рядом папы. Но это сейчас, а тогда...
Тогда папа был со мной рядом. Покупал мне сладкую вату — незабываемое блаженство! Сажал меня себе на плечи — и мы шли домой.
Дома гости. Это мне уже неинтересно. Я убегаю на улицу, чтобы похвастаться перед друзьями своим приключением. Вечером, когда я, набегавшись, возвращаюсь домой, большинство гостей уже разошлось, остались только самые близкие. Я подсаживаюсь к папе и с удивлением замечаю, что он сидит, свесив голову, и украдкой вытирает слёзы.
Внезапно папа поднимает голову, со смехом берёт меня в охапку, целует и сажает себе на колено.
— Вот что я тебе расскажу, друг мой Светик! Было это под Кёнигсбергом. Там у немцев почти в каждом доме было пианино. Это такая неотъемлемая часть их жизни, как книги в библиотеке. А для меня музыка — это всё...
Давненько в руках не держал ни одного инструмента. Соскучился.
Дай, — думаю, — проберусь в дом и хоть побренчу немного. Руки так и чешутся...
Погода как назло — дождь. Немцы во всех щелях сидят. Да, собственно говоря, не поймёшь, где наши, а где фрицы.
Думал-думал и надумал. Предупредил своего друга Ромашку, чтоб прикрыл если что, и отправился в путь, где ползком, где перебежками. А пуля-дура туда-сюда... Не зацепила.
Как живым добрался — не знаю.
Подкрался к дому: окна выбиты, двери раскурочены... Глянул в окно — уцелело родимое! А как играть-то? Может, где-то фриц притаился.
«Э, — думаю, — была не была! Зря я что ли рисковал? Да такой путь проделал?!» И как бабахну... — «Собачий вальс». Больше ничего к тому времени на фортепьяно играть-то и не мог!

Вокруг всё внезапно затихло, будто ошалело от моей наглости. «Ну, — думаю, — сейчас жахнет!» Ноги в руки — и бежать.
И тут ка-а-ак рвануло! Засвистело со всех сторон! И наши, и немцы ну давай лупить по этому дому! Еле ноги унёс. И — ни одной царапины.
А смелости ему было не занимать — всю войну связистом под огнём, с катушкой за спиной проходил. «Привык» - говорил.
Он мало рассказывал о войне. Да что греха таить — мы не очень-то и расспрашивали о том, как воевали наши отцы. Война была рядом — в каждом доме.
Она катком прошлась по нашим Родам — воевали все мужчины.
Для папы война — это оккупация, которую они пережили вместе с мамой, моей бабушкой, потом фронт. И была личная трагедия — его средний брат Евгений, ушёл на войну со студенческой скамьи и пропал без вести (в его честь назвали моего брата). Старший Леонид прошёл войну с первых дней. Сестра Лида — санитарка.
Мамин папа (мой дедушка), врач с переломом позвоночника, попал в плен и погиб в 42-м году; захоронен в братской могиле. Мамин брат Василий был ранен под Сталинградом; старшая сестра Татьяна исколесила фронтовые дороги на своей полуторке; а бабушка с четырьмя младшими детьми (среди которых была и моя мама) пережила оккупацию.
А двоюродные, троюродные дядья, братья и сёстры... Сколько их воевало? А сколько не вернулось...
Папа умер у меня на руках. Тихо вздохнул и ушёл.
Теперь он с теми, кто остался на той далёкой и такой близкой войне.
Время неумолимо. И знаешь, я больше не думаю про «связь поколений» как про какую-то большую задачу. Я думаю про то, как важно просто не прятать эти истории, не сглаживать их, не делать из них парадную картинку. Про то, что, пока я помню, как он подмигнул мне из оркестра, пока слышу в голове этот марш и чувствую ту сладкую вату на губах, — он ещё здесь, со мной. И пока я рассказываю про «Собачий вальс» под огнём, про его руки, которым так хотелось музыки, про всех наших — они тоже здесь. Это и есть наша связь: не громкие слова, а вот эти живые кусочки памяти, которые я держу в ладонях и стараюсь не расплескать. Это часть нашего Рода. Часть меня.