Зов далёкой звезды

Вместо эпиграфа...

Марсианин умирал
На Земле моей,
С Марса он к себе не ждал
Белых кораблей.

В телескоп он разглядел,
Что у нас — беда,
Добровольцем прилетел
Именно сюда.

В партизанский наш отряд
Заявился он,
Не гражданский, не солдат,
А в бою — силён.

С нами он, как друг и брат,
В смертный бой ходил,
Он трофейный автомат
Сам себе добыл.

Марсианин умирал
Средь земных людей,
Он медпомощи не ждал
Со звезды своей.

Не страшась в тяжёлый час
Никаких невзгод,
Он на Марсе ради нас
Полный взял расчёт.

С нами радость и беду
Он делить привык,
Быстро, прямо на ходу
Выучил язык.

Был он доброй шутке рад,
Не заносчив был,
В самокрутке самосад
Запросто курил.

- Что на Марсе за народ? —
Спрашивали мы.
- Есть ли рощи, синий лёд,
Снежные холмы?

- Есть ли страны, рубежи,
Золото и сталь?
Есть ли там любовь, скажи,
Есть ли там печаль?

Он болтать был не мастак,
Он курил, молчал,
На вопросы наши так
Кратко отвечал:

- Есть любовь и есть отказ,
Есть закатный свет, -
Всё там — вроде как у вас,
Только смерти нет.

Там, на Марсе на моём,
Жизнь всегда в цвету.
Я вам как-нибудь о нём
Лекцию прочту.

Марсианин умирал
На Земле моей,
С Марса он сюда не ждал
Белых кораблей.

Он, громя врага в упор
В боевом строю,
У деревни Спасский двор
Отдал жизнь свою.

Лежа в мёрзлом лозняке,
пулею сражён,
На нездешнем языке
Тихо бредил он.

Он сквозь горестную дрожь
Продолжал твердить
Слово всё одно и то ж, -
Имя, может быть?

Он глядел в ночную тьму,
В звёздную метель,
Я под голову ему
Подложил шинель.

С дальней родины своей
Не сводил он глаз,
Протянул он руки к ней -
И ушёл от нас.

И его среди зимы
Схоронили здесь.
Толком не узнали мы,
Что на Марсе есть.

(с) Вадим Шефнер, 1958


Пролог

…Огромное летнее солнце садилось за зовущую к бою статую Родины-Матери, отчего картина приобретала еще более величественные черты. Город на Волге, где когда-то кипели жестокие бои, где смерть снимала богатый урожай, отстроенный после войны героическими усилиями советского народа, безмятежно готовился ко сну. Иван Петрович, сидя на лавочке в сквере у подножия Мамаева кургана, прикрыл глаза. Вечерний бриз приятно обдувал его морщинистое лицо, неся с собой запах полыни и Волги.

Ему было уже за девяносто, но память, хотя и избирательно, все еще держала картины прошлого крепко, как солдат винтовку в бою. Особенно часто перед глазами вставали лица погибших товарищей. Молодые, полные жизни, они ушли в землю Сталинграда, чтобы отстоять свободу. Ваня вздохнул, поглаживая деревянную трость, ставшую за последние годы его верной спутницей.

Вспоминал он и ее… Киара. Девушка со звезд, как он ее про себя называл. Пришла откуда-то из ниоткуда, но сражалась рядом, наравне со всеми, а порой - куда отважнее и сильнее. Он так и не понял до конца, кто она и откуда, но знал точно - она была не такая, как они. Словно с другой планеты.

Особенно запомнился один эпизод. Группа советских солдат, в числе которых был и Иван, попала в окружение. Патроны заканчивались, немцы шли в атаку. Казалось, это конец. Но вдруг, словно ангел-хранитель, появилась она. Киара. С невероятной скоростью она бросалась на врагов. Ее движения были грациозными, почти танцевальными, но смертоносными. Пули от нее словно отскакивали. Она вывела их из окружения, почти не получив ни царапины.

Иван помнил ее светлые, почти серебристые волосы, заплетенные в косу, и большие, немного грустные глаза. В них читалась мудрость, которой не могло быть в девушке ее возраста. Тогда ему казалось, что ей было не больше двадцати. Сейчас, с позиции прожитых лет, он понимал, что она видела в этой жизни гораздо больше, чем все они вместе взятые.

Они делили один окоп, ели из одного котелка, вместе пережили ужасы Сталинградской мясорубки. Она никогда не жаловалась, всегда была готова поддержать, разделить последнюю краюху хлеба. И как-то незаметно, она стала для них больше, чем просто товарищем по оружию. Она стала другом, братом, частью их маленькой, но сплочённой семьи.И всё же держалась немного обособленно, словно между ними была незримая стена. Он чувствовал, что она хранит какую-то тайну, о которой никогда не расскажет. И он не расспрашивал. Боялся спугнуть это хрупкое доверие, которое между ними возникло.

А потом была та проклятая мина… Осколок попал ей прямо в грудь. Он своими руками вынес ее с поля боя, но было поздно. Когда она умирала, он видел в ее глазах не страх, а печаль. Печаль о том, что ей не суждено увидеть победу, не суждено жить в мире, за который она так отчаянно сражалась.

Лежа в мёрзлом лозняке, смертельно раненная, она продолжала бессвязно бормотать что-то на своём, неземном языке. Тянула руки к звёздам, к далёкой родине. Иван подложил ей под голову свою шинель, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Она протянула ему небольшую металлическую коробку. «Иван, - прошептала она, с трудом переводя дыхание, - нажми, когда будет совсем худо… когда надежды больше не останется…»

Она ушла так же внезапно, как и пришла. Осталась только коробочка в его руке и зияющая пустота в его сердце. Он похоронил её там же, в лесу, под старой сосной.

Иван бережно хранил эту коробку всю свою жизнь. Не открывал, не расспрашивал ни у кого, что это может быть. Он знал только одно - это был ее последний наказ. А наказы, особенно последние, нужно выполнять.

Старик открыл глаза. Солнце почти скрылось за горизонтом. В вечерней прохладе сильнее запахло полынью и Волгой. Иван Петрович встал с лавочки, опираясь на трость. Ему пора было домой. Но память, как назойливая муха, продолжала жужжать в голове, возвращая его снова и снова в то страшное, но героическое время. Время, когда он сражался плечом к плечу с девушкой со звезд. Время, которое определило всю его дальнейшую жизнь. Он вздохнул. "Она ушла к звёздам" - подумал старик и медленно побрёл в сторону дома.

II.

В эту ночь Ивану Петровичу не спалось. Он ворочался на скрипучей кровати, вслушиваясь в стрекот сверчков за окном и далекий гудок волжского теплохода. Рука сама собой потянулась к тумбочке, к той самой металлической коробочке, обтертой до блеска за долгие десятилетия. Сейчас, в тишине ночи, она словно нагрелась в его ладони, пульсировала едва уловимым теплом. Он впервые за много лет позволил себе рассмотреть её при свете настольной лампы: никаких швов, никаких замочных скважин, лишь едва заметный узор, напоминающий причудливое созвездие. Старик провел по холодной поверхности мозолистым пальцем, и сердце его сжалось от внезапной, острой, как тот осколок, тоски.

Он вспомнил её глаза — серебристые, глубокие, словно в них отражалась не наша, а иная, бесконечно далекая вселенная. Киара никогда не плакала, но в тот момент, передавая ему коробочку, она смотрела на него с такой мольбой, что у Ивана, прошедшего огонь и воду, задрожали поджилки. «Нажми, когда будет совсем худо…» — повторил он её слова шепотом в пустоту комнаты. И впервые за все эти годы он понял: а ведь «худо» наступило не тогда, когда закончились патроны. Не тогда, когда умирали товарищи. Худо наступило тогда, когда он остался один — один со своей памятью, с той войной, которая на самом деле не кончается, пока жив последний её свидетель.

Он медленно поднялся, прошаркал на кухню, налил себе холодной воды из графина. За пасмурным окном брезжил рассвет, подсвечивая тучи над Волгой тусклым золотом. Иван Петрович посмотрел на коробочку, лежащую на столе. В голове вдруг отчётливо, как сквозь помехи старой рации, прозвучал голос Киары — уже не тот, слабый и умирающий, а звонкий, каким она окликала его в окопах: «Не бойся, Ваня. Ты сильнее, чем думаешь». Он усмехнулся, смахивая набежавшую слезу. Семьдесят лет он носил этот талисман, веря и не веря, что в нём кроется нечто большее, чем просто железка. Но старый солдат знал: настоящая сила — не в амулетах, а в том, чтобы жить дальше, помнить и не дать огню погаснуть.

Наутро он вышел во двор, где его уже ждали правнуки, приехавшие погостить на лето. Мальчуган лет семи, Сережа, подбежал к нему, держа в руках самодельный деревянный меч.
—Деда, расскажи про войну! — закричал он. — Про то, как вы с той тетей с серебряной косой фашистов гоняли!— Иван Петрович присел на лавочку, погладил внука по вихрастой голове и, достав из кармана ту самую коробочку, положил её на колени. Впервые ему захотелось рассказать всё, без утайки — правнуку, этому чистому, ещё не тронутому горем человеку.
— Слушай, Сережа, — начал он тихо, — это история не просто про войну. Это история про то, как однажды к нам, в самое пекло, прилетела девочка со звезд...