На пути к саду

Я не знал, кем окажусь, пока не сошел с пристани в тот вечер. До того я жил в доме отца в нижнем посаде, где окна выходили на огороды и на реку, которая осенью делается темной. Дни мои вращались, как лебедка у колодца: утром — расчеты по лавке, вечером — лампа, книга, которую я не читал, сон, в котором ничего не снилось. Я был один лицом к тому, что называл судьбой, и от этого делался злым. Мне казалось тогда, что всякая привязанность — тщета, что любовь моя, если бы я решился ее отдать, разбилась бы о черный срыв, где нет ответа.

Я звал день, а приходила мгла. Я ходил по улицам, и мне чудилось, что в каждом доме — свой гроб, и мой собственный дом — самый тесный из них. Без друга на небе, думал я, кто вынесет земную дорогу? Эта мысль не была у меня благочестивой, она была сухой, как зола в печи.

В тот вечер на пристани стоял человек в намокшем пальто, без шапки. Он держал мешок, из которого торчал край хлеба. Лицо у него было истощенное, лет сорока пяти, глаза — светлые, неспокойные. Он смотрел не на воду, а на людей, которые сходили с баркаса — нищих, бурлаков, баб с узлами.

— Пойдешь? — спросил он меня, будто мы были знакомы.

— Куда?

— В овин за слободой. Там сегодня угощение.

Я усмехнулся. Я не любил тогда нищих. Мне казалось, что их нарочно посылают, чтобы напоминать о старой вине, которая жила у меня в груди, как жар в дарохранительнице, где поселился не тот, кого ждали. Я хотел пройти мимо.

— Иди, — сказал он снова, и не просил, а утверждал. — Зови кого встретишь. Целуй в убогом того, кто в нем спрятан.

Его звали Ардалион. Имени я тогда не спросил, узнал после.

Мы пошли вдвоем через грязь. Он останавливался у каждого забора, говорил двум-трем, и они шли за нами, не спрашивая. В овине пахло прелой соломой и дымом. Кто-то уже развел огонь в железном тазу. Сели кругом — человек двенадцать. Ардалион развязал мешок, ломал хлеб руками, раздавал. Вина не было, был горячий отвар из трав, от которого делалось душно и весело.

Я сидел рядом с ним и впервые за много лет почувствовал, что нас не двое. Между нами, в промежутке, где пар от дыхания смешивался, стоял третий. Я не видел его, я не придумывал его, я просто знал — если двое сошлись не из корысти, место между ними занимается само. От этого знания мне стало не по себе и тепло одновременно.

Ардалион говорил мало, и не поучал. Когда его спрашивали, зачем он это делает, он пожимал плечами.

— Потому что я узнал однажды, — сказал он мне, когда другие уже ели, — что человек начинается не с себя. До того я трепетал. Я смотрел в былое, как в яму, и мне мерещились в ней клады, которых никогда не было. Будущее представлялось мне песком, где тоска блуждает и ищет свою душу. Я боялся и дня, и ночи, потому что в обоих жил один и тот же сторож — страх кары.

Он говорил без надрыва, будто пересказывал чужую болезнь.

— Вся жизнь тогда казалась мне преступлением, — продолжал он, — а тот, кто над нами, — судьей с грозой в руке. Я носил это в себе, и радость моя была пугана, как птица у огня.

Я слушал и узнавал себя. Это и раздражало.

— Что же переменилось? — спросил я грубо.

Он посмотрел на огонь.

— Хмель счастливых часов прошел, — ответил он. — Они невозвратны и торопливы. Остался один час. Верный. Я лежал тогда в горячке, в комнате на постоялом дворе под Тверью. Лист на дворе был желт, стебель сух, корень мой, казалось, подточен. Я жил только для мук, потому что все, в чем была сила, взяла земля. Я ждал, когда разомкнется круг, и я буду безоружен.

Он замолчал, потом провел ладонью по груди.

— И вдруг — не сверху, не снизу — сдвинулось. Как будто камень отвалили. Грудь моя раскрылась. Кто встал рядом — не скажу. Но с того времени он стоит перед моим взглядом. Не уходит. И рана, которую он оставил, не болит, а светится.

Он не называл имен. Он не говорил «спасение». Он говорил, как человек, который видел северный лес, вдруг расцветший как сад на юге, и не может объяснить, почему от смолистых стволов пахнет, как от цветущих померанцев.

— Я встал тогда, — сказал он, — и впервые вдохнул полной грудью. Я дохнул будущим веком земли. И понял, что искры, рассеянные в творении, собираются в одно горение. Что тьма не пугает, потому что она рождает. Что плоть выходит из могил не для того, чтобы напугать, а чтобы сесть с нами за стол.

Я хотел спорить. Во мне поднялась старая злость. Но в овине в это время запела какая-то женщина, без слов, на одном дыхании. Голос был младенчески покойный. И все замолчали. И в этом пении я услышал тот самый «милый глас», о котором он не говорил, но который был.

Потом мы вышли на холод. Ардалион сказал:

— Если будешь с ним, он будет с тобой. Если останешься верен — будешь волен. Не в том смысле, что получишь все, а в том, что тебе ничего не будет нужно сверх того, что есть.

— Кому? — спросил я.

— Тому, кто пил за нас чашу смерти, — ответил он просто, и в его простоте не было проповеди. — Тому, чья кровь омыла сердце и сделала его обителью. Не ищи его на людных дорогах. Они не ведут в те чертоги. Ищи в долине, где он водит по живому изумруду. Там земля видится преображенной женихом.

Я вернулся домой злой и взволнованный. Я не пошел с ним странствовать, как он звал. Я остался в своем доме-гробе. Но что-то уже переменилось. Я стал замечать, что родные звуки слетают ко мне сами — скрип половицы, где ходила мать, запах пирога, который пекла бабушка. Я перестал бояться разлуки, потому что почувствовал: любимых жизнь не отнята, даже когда их нет.

Прошло три года. Я видел Ардалиона изредка. Он не старел, а как будто светлел. Он по-прежнему скликал бродяг, кормил, уходил. Однажды зимой его нашли в том же овине, больного. Я пришел к нему. Он лежал на соломе, укрытый чужим тулупом, дышал трудно.

В комнате было холодно, за стенами мела метель. А у его изголовья стоял запах, от которого у меня сжалось сердце, — теплый, смолистый, как в оранжерее, где распускаются южные деревья среди снега. Север мой расцвел Индией, как он когда-то сказал.

Я сел рядом, взял его руку. Нас было двое.

— Брат, — прошептал он, и я понял, что он говорит не мне одному, а тому третьему, который опять стоял между нами. — Я погибал, как ты. На последнем распутье есть родник. Ты будешь им утешен.

Он не утешал меня. Он исповедовал.

— Кто так любя страдал, — бормотал он, — тот и злобе воздает кротостью. Он умер, но лик его светит всечасно. Позови его в гости, затворник. Придет и будет твой.

Он закрыл глаза. Я думал, что сейчас наступит то, чего я боялся всю жизнь, — конец, отнятие. Но ничего не отнялось. Напротив, в комнате стало просторно. Я почувствовал, что то, чем я владел, теперь в его хранении, а что он сеял, я пожал. И что мы теперь в единении навек с тем, что стяжали от щедрот.

Он умер к утру. Я не плакал. Я сидел и смотрел на его лицо, и оно не было мертвым. Оно было раненым, и из раны шла радость.

После похорон я не вернулся в отцовский дом. Я взял котомку, как он когда-то, и пошел по дорогам. Не потому что решил стать лучше. Во мне не было ни покаяния, ни обета. Во мне была та теплая верность, о которой он говорил: хотя бы весь мир почернел изменой, я не нарушу.

Я иду теперь и скликаю тех, кто сидит в горестном затворе. Я говорю им: я тоже смотрел в прошлое, как в пропасть. Я тоже боялся будущего, как пустыни. Но я узнал час, когда грудь раскрывается. И с тех пор я человек, потому что взглянул в лик судеб не один.

Иногда ко мне садятся двое, и я чувствую, как между нами встает третий. Иногда я веду людей по долине, и они говорят, что трава под ногами как изумруд, хотя кругом снег. Иногда я прикасаюсь дерзновенно к тому, что ослепляло смертных, и не слепну, а загораюсь желанием безмерным.

Я не знаю, кто я без этой встречи. Вероятно, никто. Вероятно, я бы до сих пор вращал свою тюрьму и звал день, несущий тьму. Теперь же я знаю, что отчизну древнюю видно прямо над заставами нашей неволи. Что первородный грех исчез, потому что нам дали плоть свою, и мы отдаем свою душу свободной.

И когда меня спрашивают, куда я иду, я отвечаю: в сад, где каждый стебель — отрада. Там нас ждут давно. Там братья найдут единый путь. Там мы придем в объятия и падем на грудь — не от слабости, а от того, что наконец дошли.