Кот по имени Максим, Лена и Намик - продолжение

P.S. от автора, не вошедшее в основной текст эссе. Написана позднее после концертного инцидента, подсмотренного Леной и Намиком.
         Концерт у окна
         Лена и Намик живут на первом этаже. Это отдельное испытание для всех, ибо близость к земле не всегда благо в плане безопасности, но для Максима – это окно в мир, из которого его принесли в этот дом. Одним из любимых мест отдыха Максима является широкий подоконник, на котором после сытного обеда он любит возлежать, наблюдая за происходящим на улице. Особенно его забавляли птички, веселящиеся на большом кусте сирени, под которым почивает его несостоявшийся друг таракан.
            Однажды вечером, когда летний воздух остыл до той самой ленинградской прозрачности, Лена приоткрыла окно настежь – проветрить после духоты. Максим тут же взгромоздился на подоконник, заняв всю его ширь. Девять килограммов серебристой шерсти, наглых глаз и королевской осанки.
         На траве перед окном он увидел особей кошачьей породы. Четыре помойных экземпляра: тощий Рыжий с драным ухом, чёрно-белая кошка Мурка с облезлым хвостом, молодой серый задира Степан и старый, битый жизнью Васька, тот самый, что когда-то гонял Максима от каждого мусорного бака. Они пришли не за кормом – их никто не звал. Пришли словно по безмолвному приглашению, которое Максим разослал самим фактом своего существования.
          Максим увидел их и замер. Потом медленно, как оперный певец перед арией, потянулся, перекатил мышцы под шкурой, зевнул, демонстрируя полный комплект зубов, и уселся так, чтобы свет из комнаты падал на него выигрышным софитом. Зелёные глаза сузились в щёлки – он узнал каждого. Ненависть заполнила его могучее тело. Он мог кинуться на них и разорвать их на кусочки, как он это делал у себя в квартире с поролоновыми и ватными игрушками. Максим мог это сделать, но не стал. Вдруг понял – они это другой мир и встреча эта, может и не последняя, но случайная и ничего в его жизни не определяющая. Поняв это – решил показать свое к ним полное пренебрежение.   
          Первым делом Максим повернулся боком. Не просто так, а чтобы показать свой объём. Девять кило откормленного, выхоленного, причёсанного счастья. Помойные коты восхищенно молчали. Рыжий нервно шевельнул драным ухом – то ли комар, то ли зависть. Чёрно-белая кошка Мурка присела на задние лапы и неотрывно смотрела на Максима с выражением, в котором перемешались грусть и восхищение. Грусть – потому что понимала: такое не для неё. Восхищение – потому что не оценить было нельзя. Степан и Васька тупо молчали, думая с раздражением о том, что зря они его не задрали еще на помойке.
          Максим выдержал паузу и спрыгнул с подоконника внутрь комнаты. Коты за окном чуть вытянули шеи – неужели ушёл? Но нет. Через минуту он вернулся. В зубах – серый слоник с оторванным хоботом. Усадил его на подоконник, аккуратно пододвинув поближе к стеклу, чтобы всем было видно. Затем спрыгнул снова и принёс ситцевую мышь с бусинками вместо глаз. Посадил рядом со слоником. Теперь на подоконнике выстроилась композиция: два потрёпанных чучела и девятикилограммовый кот красавец между ними.
         Вот тут-то и начался концерт.
         Максим поднял голову и посмотрел на котов с выражением, которое не требовало перевода. «Вы меня не признали», – говорил каждый изгиб его сытой морды. – «Вы гнобили меня, били, отпихивали от мусорных баков. Вы сделали меня изгоем, считали слабаком, лишним. А теперь смотрите: я не один и у меня есть они – мои друзья, которые помогут, если что…». Он легонько подтолкнул носом слоника, лизнул мышь в бусинку вместо глаза. «Вот мой дом! Вот моя стая. А у вас – только грязная помойка и холодный ветер. У меня – кровать, подушка, холодильник и Лена с Намиком. У вас – ничего, кроме голодного желудка и шрамов. У меня – слоник и мышь, которые беззаветно меня любят и никогда не предадут».
         Он сел в центре подоконника, обернув хвост вокруг лап, и выставил грудь вперёд – ту самую, на которой серебрилась шерсть, которую каждый вечер вычесывала рука Лены. Максим мурлыкнул. Громко, на всю улицу. Это был не просто звук – это был гимн. Гимн бывшего изгоя, который стал королём.
          Помойные коты внимали. Рыжий опустил голову – то ли стыд, то ли почтение. Чёрно-белая кошка Мурка сделала шаг к окну, но остановилась, словно у невидимой границы. Старый Васька прищурился и вдруг медленно, очень медленно, моргнул обоими глазами. Кошачий аналог поклона. Степан наклонил голову и зачем-то стал лизать грязную лапу. Максим рыкнул в ответ – но только один раз. Снисходительно. По-царски.
           Потом он повернулся к своим игрушкам, нежно взял слоника за оборванное хоботное место и понёс обратно в лежанку. Вернулся за мышью, унёс и её. Когда оба чучела были в безопасности, Максим снова встал у окна. Теперь он просто сидел и с пренебрежением смотрел на котов, а они – на него. В этом молчании было больше смысла, чем в долгих разговорах.
          Наконец Рыжий обиженно развернулся и медленно побрёл в сторону помойки. За ним как-то коряво потянулись остальные. Чёрно-белая оглянулась через плечо, будто хотела запомнить картинку: освещённое окно, подоконник, на котором возвышается силуэт бывшего изгоя – и две крошечные тени игрушек в глубине комнаты. Она подумала, что они могли быть вместе. Степан с Васькой ничего не подумали – их желудки сводило от голода.
           Максим дождался, пока последний хвост скроется за углом дома. Потом спрыгнул с подоконника и неторопливо направился в кухню, к миске, где его ждал приличный кусок из консервы тунца. По дороге он задел плечом ножку стула – чисто случайно, без злого умысла. Но стул покачнулся, но не упал. "В следующий раз толкну сильнее" - подумал Максим. Он сделал этот мир своим. И он знал: завтра вечером, если открыть окно, зрители придут снова.
          А слоник и мышь будут ждать его в лежанке – единственные, кто никогда не предаст. Но и помойка, старая, грязная, ненавистная, теперь приходила к его порогу не за дракой — а просто смотреть. На тёплый жёлтый свет. На сытую серебристую шерсть. На то, чего им не досталось. И даже те, кто когда-то гнал, теперь садились у окна и замирали. С грустью. С восхищением. С надеждой, что однажды повезёт и им.
          Занавес. Следующий спектакль назначен на завтра. Билеты в кассе под сиренью…