Кричу, но что это меняет?

Скамейка, парк.
Сакура высасывает пруд
пульсирующими глотками
набухших щупалец.
Солнце упало в море, словно распятый камень.
К ногам подступает слизь, и кровь тянется по прожилкам зданий.

Все идут за ней.
Толпы с замыленными глазами,
с гнилыми лепестками в волосах.
Изодранные рты преют слезами.
Я ступаю в вязкую плоскость города,
роюсь в карманах.
«Мой милый, ты давно здесь не был.
Ты такой трусливый,
такой уродливый».
И гогот звериный вспарывает перепонки.

Блокнот выскальзывает,
и оттуда столбами взлетают
журавлики сэмбадзуру.
«Верните меня в ту ночь к Наоки».
Мир всё так же раскалывается на кусочки.
Она высекает на небе своим лимфатическим почерком:
«Сдохни, прошу, любимый...»
«Или хотя бы убейте эту дуру...»

И каждый из тысячи распускается
гладким двуручным ножом.
Плоть взлетает.
Толпа растекается под пятками.
Она истерично плачет:
«Ты думал, я умру?
Ты думал,
что ты такой умный?»
Я выламываю её шею,
липкую, склизкую.
Конечности, обнажившие щупальца,
прижаты ножами.
Лицо совершенно противное,
растекается...
«Это я, Шоджи, что ты...
Что ты наделал, мой глупенький.
Вытащи этот ножик и вызови скорую...
Кажется, я теряю сознание...»

Солнце, парк, всё безусловно нормально,
кроме Наоки,
что захлёбывается кишками,
лёжа на жидком тротуаре.

Я падаю на колени.
Я кричу, но что это меняет?
«Наоки...»
«Шоджи, я...
Прости, что я плачу».