Белая ворона

Влад Лурье
Белая ворона
Пьеса
Действующие лица
Илана Ипатова (Иолка),25 лет
Влад Эльяшев (Вэл),35 лет
Глеб Балановский, 40 лет
________________________________________

На берегу реки небольшая одноместная палатка–пирамида, рядом с палаткой вверх дном лежит байдарка. Под ветром сонно колышется тальник. На верёвке, натянутой меж двух ракит, полощется бельё. В отдалении за взгорком – крыши домов, разноцветные кровли деревенских строений. Доносится грохот уходящей последней электрички. Поют птицы. Вечереет.
Вэл настраивает радиоприемник. После шипения звучит space ambient. Вэл, присев на поваленный ветлу, помешивает ложкой закипающую в котелке уху. После долго что-то ищет в рюкзаке, достаёт из рюкзака хлеб, баночку соли. Солит уху.
Со стороны деревни с рюкзаками за плечами к стоянке подходят Ипатова и Балановский. Балановский идёт чуть позади.
БАЛАНОВСКИЙ. Нет, ну это надо было умудриться потерять билеты. Заплатили две цены за проезд. Совершенно серьёзно, Иолка, ты не на что не годишься, тебе нет доверия.
ИПАТОВА. (Окидывает взглядом стоянку) Впечатляющая коса. Лагерем здесь станем, нет смысла в поисках лучшего тащиться берегом. (Обращается к Эльяшеву.) Простите, не знаю... как вас, мужчина, позволите нам поставить палатку рядом с вашей?
Эльяшев Не обращает внимания на подошедших туристов, дует на ложку ухи, пробует. После встает, не спеша снимает с верёвки бельё.
ИПАТОВА. (Отходит к реке, рассуждает.) Славно, что вы не возражаете. А как хороша река. А как высок ракитник. А Балановский скупердяй и сквалыга. Балановский обещал мне золотые горы. По факту же зажал пять рублей на билеты. Наверное, вся эта история не про пустой кошелек – про пустую душу. Когда женщина сталкивается со скупостью, её ранит не сама скупость, её ранит тотальный дефицит заботы.
БАЛАНОВСКИЙ. (Снимает с плеч рюкзак. Помогает Иолке снять рюкзак.) Чума ты, Иолка. Разве ж мне жалко пяти рублей.
ИПАТОВА. Глеб, ты меня не слышишь. Дело не в пяти рублях.
(Глеб отмахивается от Иолки, подходит к Эльяшеву, протягивает ему руку.) Будем знакомы. Глеб Балановский.
ЭЛЬЯШЕВ. (Некоторое время развязывает затянувшийся узел верёвки. Замешкавшись, отвечает рукопожатием.) Знакомы будем. Влад.
БАЛАНОВСКИЙ. И всё –таки, Влад? Вы не возражаете против нашего вторжения?
ЭЛЬЯШЕВ. Конечно, не возражаете. (Отходит, отвязывает второй конец верёвки от дерева, после, отключив, прихватив, радиоприёмник, скрывается в палатке.)
БАЛАНОВСКИЙ. Иолка, ты слышала? Санкционировано наше вторжение.
Балановский с Ипатовой чуть поодаль ставят палатку. Что-то выходит не с первого раза.
БАЛАНОВСКИЙ. (Чертыхается.)  Портач видно шил этот тент.
ИПАТОВА. (Подтрунивает.) Портач видно Глебу хотел насолить. Язви тя, Глеб. (Глеб натягивает тент. Оттяжка рвётся.
ИПАТОВА. (смеётся) Так, да не так, да не эдак.
Из своей палатки с чашкой в руке выныривает Эльяшев.
ЭЛЬЯШЕВ. (Проверяет варево, снимает котелок с горелки. Обращается к Глебу, к Иолке.) Котелок не велик, но и нас не пять тысяч и даже не четыре тысячи. На троих, думаю, хватит.
ИПАТОВА. (Уже не смеётся – хохочет.) Балановский один пяти тысяч сто;ит!
ЭЛЬЯШЕВ. (Ставит на горелку небольшой чайник. Помогает Глебу – натягивает тент. Бурчит себе под нос.) Быть дилетантом – это искусство. Ты думаешь: с опытом всё придёт, с сединой, с первыми морщинами. Какое это заблуждение. Чёрт возьми, в этой жизни всему нужно учиться. Варить борщ, выбирать спелый авокадо в супермаркете, правильно спать нужно учиться. Нас никто не наделяет навыком – навык мы приобретаем.
ИПАТОВА. (Извлекает из рюкзака складные чашки, печенье.) Влад, вы мастер.
ЭЛЬЯШЕВ. (Отходит к походной кухне.) Здесь и сейчас шеф-повар я. По жизни же, скорее, бродяга или, скажем, сталкер.
ИПАТОВА. (Садится на ветлу, протягивает Эльяшеву две чашки. Внимательно вглядывается в глаза Влада.) От чая мы не откажемся, мастер.
Эльяшев заглядывает в чайник, ставит чашки рядом с чайником, себе наливает уху. Садится рядом с Иолкой. С аппетитом хлебает уху.
БАЛАНОВСКИЙ. (с издёвкой) На мастера обрушилось счастье? Честное спасибо, Влад, за участие. (Балановский заканчивает установку палатки. Потирает руки.) Ну вот и готова вилла с видом на море. Кто скажет, что скверно вышло. Вышло, наверное, ничуть не хуже, а то и лучше других вилл. (Балановский осматривает палатку, осматривает небольшую палатку Эльяшева. Прихлопнув в ладони, заключает.) Комар носа не подточит.
Ипатова улыбается, смотрит на Эльяшева.
ЭЛЬЯШЕВ. (Разливает чай в чашки.) Сахар?
ИПАТОВА. (Кивает) Две ложечки.
Эльяшев добавляет сахар, помешивает. Балановский подходит к поваленной ветле.
ИПАТОВА. (Подает чашку Балановскому. Берёт себе.) А прохладно становится. Здесь на берегу когда-то уже горел костёр.
БАЛАНОВСКИЙ. (Оценивающе оглядывает берег. Стоя пьёт чай.) Да... С реки сыростью тянет.
ЭЛЬЯШЕВ. Отнюдь. Сыростью дышит земля, сырой овчиной пахнет закат. Неуютен вечерний час, а мне удобен, уютен этот неуют.
БАЛАНОВСКИЙ. (поспешно) Не соглашусь с тобой, Влад. Пессимизма не разделю. Сейчас же метнусь в ольшаник за дровами.
Балановский оставляет чашку, извлекает из своего рюкзака топорик. Уходит.
ИПАТОВА. (задумчиво) Мы чем холоднее, тем глубже ныряем в холодную синь. и море нам кажется лужей, и зноем нам кажется стынь. (потягивается.) Не сомневалась в тебе я, Глеб.
Эльяшев расправляется с ухой. Иолка и Влад некоторое время молчат. Слышится треск сухих ветвей, глухой стук топора.
ЭЛЬЯШЕВ. (Обращается к Иолке.) Ни лодки, ни пакрафта. Пешку сделали? В горы ходили?
ИПАТОВА. Ни то ни другое, Влад. На выходные решили выбраться на природу. Заземлиться, как говорят теперь.
ЭЛЬЯШЕВ. ИИ вам выдал кучу предложений, Идеальный вариант выбрали вы. На реке нет комара. Птицы поют. Туман стелется. Soft All Inclusive?
ИПАТОВА. (Улыбается.) А чем не вариант? Трехразовое питание, безалкогольные напитки, свежий воздух. И потом, всегда можно встретить хороших людей. Таких как тебя, Вэл. (Пауза.) Вэл, я узнала тебя.
ЭЛЬЯШЕВ. (с удивлением) Разве?
ИПАТОВА. Разве. В сороковой школе три последних класса. Вэл, ты учился со мной. Именно – Вэл. Не Влад, не Эльяшев… Ты помнишь сороковую школу, Вэл? Вэл, ты помнишь наш класс?
ЭЛЬЯШЕВ. (Прихватив салфетки, отходит к реке, ополаскивает, протирает чашку.) Может быть. (слова Вэла гулким эхом отражаются от реки) Может быть я учился в сороковой школе. Может быть я помню наш класс. Может быть я помню тебя, Иолка.
ИПАТОВА. (чуть громче обычного) И не сказал. Что ж не сознался сразу?
ЭЛЬЯШЕВ. (Возвращается, наливает в чашку чай, садится рядом с Ипатовой.) В чем же мне сознаваться? Учился. Да, за соседней партой сидел. Сколько лет прошло с того времени?
ИПАТОВА. Да... хм... Не заметила я этих лет. Будто вчера за партой сидела. Неслучившиеся надежды, обиды, несбывшиеся мечты – ничего этого не было. Дни, недели, месяцы архивированы в один короткий файл.
ЭЛЬЯШЕВ. В этом есть доля правды. Школа – есть Memory Story. Школьный звонок – есть первая перевёрнутая карта. Первая перевёрнутая карта – есть запах мела, пирожок в буфете, и записка под партой.
ИПАТОВА. И дружба, и первая любовь. На перевёрнутой карте был ты, Вэл. Ты не догадывался? А я, знаешь, засматривалась на тебя.
ЭЛЬЯШЕВ. А как я засматривался на тебя, Иолка. Ты сидела у окна, смотрела на падающий снег. Девчонка с тонкими запястьями с искоркой в карих глазах. Я смотрел на тебя и боялся подойти, откладывал всё на потом. Школа закончилась, мы потерялись, но для меня ты навсегда осталась той худенькой семнадцатилетней девочкой.
ИПАТОВА. (грустно.) Да, ушёл наш поезд, Вэл, поезд, который ходит раз в жизни. Остались мы на перроне, огни последнего вагона истаяли в туманной дымке. Секунды промедления стоили нам целого маршрута.
Слышится треск сухих ветвей, стук топора.
ЭЛЬЯШЕВ. (пауза) Расстарался мужик не на шутку…
ИПАТОВА. Во вкус вошёл Глеб.
ЭЛЬЯШЕВ. (прислушивается) Не в этом дело, Иолка. Какие дрова? Какой костёр? Режим особый. Заказаны весной любые костры в лесу.
На косу с охапкой дров вываливается Балановский.
ЭЛЬЯШЕВ. Неудобно как-то выходит…
ИПАТОВА. (рубит с плеча) Глеб, костра не будет.
БАЛАНОВСКИЙ. С чего вдруг?
ИПАТОВА. Засада, Глеб. В заповеднике мы почти. Говорят, что здесь режим особый противопожарный действует.
БАЛАНОВСКИЙ. (Опускает сушняк на песчаник. Качает головой.) А раньше? Раньше нельзя было сказать?
ЭЛЬЯШЕВ. (Идёт к реке. Стоит спиной к лагерю, запрокинув руки за голову.) Прости друг. (эхо вторит) Ни до, ни после не тешился я твоим усердием. Нельзя – значит нельзя, да и время позднее. Впрочем…
Эльяшев оборачивается к Балановскому. Балановский садится рядом с Иолкой на ветлу.
ЭЛЬЯШЕВ. Впрочем, дело хозяйское, разводи костёр, если есть желание. Только я – в сторону. Не нянька я, не сиделка.
Прихватив спиннинг, Вэл скрывается в ольшанике.
БАЛАНОВСКИЙ. (Вздыхает, смотрит в сторону, затем прямо на Иолку.) Примитивен он, уединение втроём, и не вычеркнуть лишнего персонажа из сценария, бедолаги за бортом не оставить. Ожидание и реальность… Не за этим мы на природу выбрались… Не за то боролись…
ИПАТОВА. Жизнь, Глеб, – это постоянный кастинг. На роль Ожидания всегда берут идеального дублера, в кадре Реальности приходится играть самому. Идеальный план, идеальный тайминг, безупречный свет… По факту – риск потерять ориентиры, дикие животные, шквалистый ветер, грозы. Не кажется ли тебе, Глеб, что рядом с Вэлом нам будет покойнее?
БАЛАНОВСКИЙ. В реальности ничего этого нет. В реальности тихим вечером мы вдвоём сидим на берегу реки. В этом и есть весь кайф. В этом истина…
ИПАТОВА. К чёрту – тишину, к чёрту – истину. Чтобы проверить себя на прочность нужен жесткий экстрим. Чтобы на грани фола, чтобы звенели струны. Умереть и воскреснуть. Ожить, рискнув всем. Ожить, бросив вызов страху…
БАЛАНОВСКИЙ. (Отмахивается от комара.) Для полного хаоса и экстрима мне вполне хватает местных комаров. Поздний час, Иолка. Растянуться хочется.
ИПАТОВА. Всё, как всегда, Глеб. Ты строишь химеры в своем воображении. Спешишь погрузиться в дрёму…
(Балановский отмахивается, скрывается в палатке. Иолка остаётся одна, прихватив чашки, идёт к реке, моет посуду.)
ИПАТОВА. (тихо) А всё-таки это здорово, что Вэла мы встретили. Что-то он сейчас обо мне думает? Не может он обо мне не думать. Или ерунда – это всё? Кавардак в шкафу желаний и мыслей моих… Сколько раз вот так вот себе представляла: встречу его – что скажу, в чём признаюсь? (Сдувает выбившийся локон.) Встретила… Изменился..., впрочем, взгляд тот же, просто возмужал. (Иолка отставляет чашки, котелок. Достаёт из рюкзака воду, полотенце. Идёт к реке. Умывается, чистит зубы. Возвращается к ветле.)
Но как глупо… Глупо вспоминать, глупо на что-то надеяться. Связана по рукам и ногам. Всё уже давно решено. Всё уже давно расписано по минутам, по обязанностям. Назад дороги нет. Уходить нужно. Бежать нужно пока он не пришёл, пока не заметил, как у меня дрожат руки, как бешено колотится сердце. Господи, только бы он не услышал этот стук. Только бы не заглянул в глаза, где всё написано. Крупным шрифтом написано.
Иолка уходит в палатку. Сумерки сгущаются. Поют птицы. На берегу реки появляется ЭЛЬЯШЕВ. Он стягивает с катушки плетёнку, распутывает "бороду".
ЭЛЬЯШЕВ. (тихо) Нет никого. Это хорошо. Хорошо, что птицы поют. Без умолку… О своём поют. Территорию спешат занять. Расстарались…. Расстарался и я. Перья распушил…
(Эльяшев отставляет в сторону спиннинг, садится на валун.)
А она… Всё та же девчонка, те же локоны, та же легкая походка. А глаза… В них по-прежнему пляшут те самые искры. Эти искры когда-то лишали меня покоя. Но, что я для неё? У неё своя, чужая жизнь. Кто он ей? Муж? Любовник? Может быть и дети есть… Нарушать её покой не имею права я.
Из палатки выбирается Иолка. Бесшумно ступая, подходит к реке, к Эльяшеву.
ИПАТОВА. (тихо) Не спится. Птицы надрываются, под ветром тальник шумит. Балановский уснул, а мне не спится. (Садится на валун рядом с Вэлом.) Я ведь обычно рано ложусь, а здесь… Вся моя железная дисциплина летит к чертям. Всё рушится, коллапсирует. Самое ужасное, что мне всё это нравится.
(Иолка прислушивается.  Слышится протяжный гудок локомотива, гул проходящего поезда.)
ЭЛЬЯШЕВ. Проходящий… Скорый…
ИПАТОВА. Не дети, не школьники… Проморгали мы друг друга, Вэл. 
ЭЛЬЯШЕВ. Проглядели свое счастье или мимо прошли.
ИПАТОВА. Интересно другое, Вэл. Ведь все эти годы мы жили в одном городе, ходили по одним улицам, а судьба упорно разводила нас. Наши маршруты не пересекались до этого самого вечера.
ЭЛЬЯШЕВ. (Неспешно встаёт, подходит к реке. Стоит спиной к Иолке.) Судьбы не обойдешь, взаймы не возьмёшь, Иолка. Видишь ли,… всякое в жизни, в походе случается. Не возмутишься… Не взбесишься… (Вэл поворачивается, смотрит в глаза Иолке.) Знаешь, однажды судьба сыграла со мной забавную шутку. Обычный поход в ужас, в кошмар превратился. (Медлит, срывает тростину, рассекает тростиной воздух.) Об этом рассказывать может быть и не следует, но… Начиналось всё по порядку: стапель, река, радиалка. Палатку, байдарку на берегу оставил. Налегке в горы ушёл. Знаешь, горы –  настоящие, неприступные. Вымотали они меня. Измотали... Затемно вернулся в лагерь. В лагере. меня и накрыло. Пространство не плыло, мир не вздыхал, не вяз в зыбком мареве… – только убогие.  Откуда взялись? Откуда забрели? Убогие – у реки, убогие из палатки выбираются. Один, другой, женщина... Человек пять из моей палатки вылезло. Я к ним… Они меня не замечают… Мимо меня идут… Не знал я, что делать, что думать. Оторопь меня взяла. Стоял я не шелохнувшись, пока ветер не вздёрнул чёрной раскидистой ивы. Стоял, пока убогие из виду не скрылись. (Вэл садится на камень.) После… После на горы, на реку спустилась ночь. Утихли эмоции, притупились ощущения – мир прежним не стал. Мир, просчитанный до сантиметра, мир, в котором не было места сентиментальной погрешности был разрушен. И не уснул,… не сомкнул глаз я той ночью. Впрочем,… Впрочем, Иолка, не усну я и сегодня.
ИПАТОВА. (Прижимается к Вэлу.) В твоём рюкзаке, Вэл, – фантомные боли.
ЭЛЬЯШЕВ. В моём рюкзаке, Иолка, – бессонная ночь.
ИПАТОВА. (Смотрит Вэлу в глаза.) Один рюкзак на двоих?
Эльяшев прижимает к себе, целует Иолку.
ИПАТОВА. (В объятиях Вэла.) Какой ты…
ЭЛЬЯШЕВ. Какой?
ИПАТОВА. Колючий. Это ничего, что колючий. Давно бродяжничаешь?
ЭЛЬЯШЕВ. Лет десять…
ИПАТОВА. Женат?
ЭЛЬЯШЕВ. Был женат.
ЭЛЬЯШЕВ. (Снова целует.) Уйдём отсюда. Уйдём подальше…
Уходят. Глубокие сумерки. Чище и выразительнее поют птицы. Из своей палатки выбирается Балановский.
БАЛАНОВСКИЙ. (Обходит палатку Эльяшева. Прислушивается.) Нет никого. Ни души. Из дражайшей супруги – в любовницы? Верил ей. Каждому её слову, каждому взгляду верил. Растоптала моё доверие... С кем? С бродягой, с выскочкой без роду без племени… Недооценил… Да, недооценил подлеца я. (сжимает в кулак, поднимает, закидывает за голову правую руку.) Уязвлённое эго, огромная боль, отчаяние, почти болезненная привязанность… Что же,… Что же празднуйте победу, ликуйте. Со знамёнами с флагами шествуйте…
Балановский прислушивается. Всё ближе слышится голос Иолки.
ИПАТОВА. …тянуться к теплу, говорят на одном языке, пустоту заполняют голосом. (До появления на берегу Ипатовой и Эльяшева – Балановский скрывается в палатке.) Птицы они внутри меня. Слышишь Вэл, поют. Они теперь со мной всегда будут. Ты помни иеня, Вэл, не забывай. Прирастай… Прирастай мной, Вэл.
ЭЛЬЯШЕВ. (Целует крепко обнимает Иолку.) Бесконечно буду прирастать.
Иолка пытается вырваться.
ЭЛЬЯШЕВ. Я теперь тебя никуда не отпущу.
ИПАТОВА. Нет, Вэл, отпустишь. Как ты говоришь? Весь мир просчитан до сантиметра, нет места сентиментальной погрешности? Мой мир, Вэл, просчитан, мой! Понимаешь? (Иолка поправляет, сдувает выбившийся локон, опускает глаза.) А ты хороший, Вэл. В твоём рюкзаке нет ни корысти, ни злобы, ни жадности. В нём то, что греет в дороге, помогает идти вперёд. В рюкзаке твоём вещи, которые согревают и освещают путь.
ЭЛЬЯШЕВ. (перебивает) Тёплый шерстяной свитер.
ИПАТОВА. Да, конечно, искренняя забота и уют. Каждому кто разуверился или замёрз у тебя припасён тёплый свитер. В твоём рюкзаке есть фонарь, старый компас – принципы и умение находить выход из самой тёмной глуши. В твоём рюкзаке – яблоки, домашний хлеб – то, что не портится в дороге – простая, земная доброта. Ниток маток, нож складной – умение, сшивать, ремонтировать то, что кажется безнадёжно испорченным. В твоём рюкзаке, пусть где-то боковом кармане, пусть на дне, есть фотография – воспоминания не тянут спины, делают рюкзак легче. Твой рюкзак раскрыт, Вэл. Ремни рюкзака потёрты от многих дорог… (голос Иолки дрожит, взгляд становится отстранённым) Прости меня, Вэл. (Иолка отталкивает Эльяшева.) Прости, я наделала, наговорила глупостей. Завтра взойдёт солнце, рассеется утренний сизый туман, я останусь с Балановским, а ты уплывёшь.
ЭЛЬЯШЕВ. Ни то, ни другое, ни третье. Дальше мы пойдём плечом к плечу, несмотря ни на что.
ИПАТОВА. Нет, Вэл. Нет, дальше каждый из нас пойдет своей дорогой.
ЭЛЬЯШЕВ. (Крепче сжимает Иолку в объятиях.) Не отпущу тебя я, Иолка.
Ипатова Уходи… Уходи, Вэл… Так надо…
Иолка вырывается из объятий, ныряет в палатку. Балановский притворяется спящим. Эльяшев в сердцах срывает свою палатку, собирает рюкзак, с байдаркой на плече уходит берегом…