Другие

Здесь нет ни цинизма, ни дешёвого пессимизма.
Так я завершаю свой триптих.
Есть жёсткий, но честный вопрос: кем ты останешься, когда всё, что тебя поддерживало, исчезнет?

Другие

I.

Кто-то уснёт — и утром проснётся,
Тёплой ладонью коснётся стекла.
Кто-то уйдёт — и уже не вернётся
В дом, где опора его берегла.
Кто-то мечту свою вынесет к свету,
Кто-то оставит её у дверей;
Кто-то поверит, что выхода нету,
И станет безмолвней, чем снег у морей.

И не найдётся тут места судьбе,
Если под нею понять оправданье:
Мол, кто-то остался на самом дне,
Кто-то дошёл до чужого сиянья.
Нет, не судьба их свела под водой,
Не приговор, не небесная кара:
Просто душа, оказавшись одной,
Слышит себя не как песню — как рану.

Им, может быть, странным казался тот факт,
Что наказанье — не пламя, не бездна;
Что не приходит рогатый палач,
Что не распахнута чёрная местность.
Ад не всегда начинается там,
Где на пороге начертаны муки.
Он начинается в нас по частям,
Там, где мы прячем от ближнего руки.

II.

Пускай же ночь не будет только
Провалом между двух огней,
Где звёзды смотрят так негромко,
Что сердце делается злей.
Пускай она откроет ясно
Не высоту, не дальний свод,
А то, как в нас темно и страшно,
Когда никто не позовёт.

Пускай напомнит человеку,
Что звёздный свет, пришедший к нам,
Светил и тем, кто жил до века,
И тем, кто шёл по берегам.
Он падал в море над галерой,
На снег, на лагерь, на тюрьму;
Он был над доктором и Верой,
Над тем, кто рухнул в темноту.

Он был над флорентийцем строгим,
Когда тот вниз сходил во тьму;
Он был над тем, кто на дороге
Искал не славу, а вину.
Он был над тем, кто ждал ответа
У чёрной книги на столе,
И над землёй, где много света,
Но мало милости в золе.

И те, кто умерли, смотрели
На тот же холод высоты;
И те, кто будут после смерти
Рождаться в мире из золы,
Увидят тот же слабый пламень,
Тот же серебряный укор:
Что человек не только камень,
Не только страх, не только спор.

III.

И если снова где-то ночью
Стоит один на берегу,
И океан солёной тучей
Прячется в кокон, как в снегу,
То это значит: жизнь упрямо
Его подводит к той черте,
Где не природа, не держава,
А он сам — в своей зале.

Не между небом и водою,
Не между берегом и дном,
А между внутренней бедою
И тем, что названо добром.
Не между Фаустом и бесом,
Не между книгой и крестом,
А между знанием без сердца
И сердцем, ставшим ремеслом.

Не между грешником, судом,
Не между бездной и звездой,
А между тем, что было чудом,
И тем, что сделалось нуждой.
Не между мраком и спасеньем,
Не между «поздно» и «пора»,
А между собственным паденьем
И тихим стоном: «мне туда».

IV.

Так начинается не гибель —
Она приходит не сперва.
Сперва душа почти красива,
Сперва торжественны слова.
Сперва мы верим: всё понятно,
И каждый выбор — только мост,
И даже тьма в нас аккуратно
Лежит, как снег на ветках звёзд.

Но день за днём темнеют воды,
И глубже делается взгляд;
И все забытые невзгоды
Из-под молчания глядят.
Там, где вчера была причина,
Сегодня — трещина в груди;
Там, где стояла дисциплина,
Стоит усталое: «уйди».

И вот уже не мир виновен,
Не зверь, не холод, не приказ:
Виновен внутренний бездонный
Души немой в слезах рассказ.
Он знает же тебя без злобы,
И знает всё, что ты сберёг:
Предательство, твои ознобы,
Везде, где ты помочь не смог.

V.

Там, под водой, не только омут,
Не только кости кораблей.
Там наши мысли невесомо
Лежат без имени, без дней.
Там детский голос, позабытый,
Зовёт из комнаты пустой;
Там тот, кому ты был защитой,
Сидит за чёрною стеной.

Там те, кого мы звали
Чужими, дальними, людьми;
Там те, кого мы потеряли
И те, кого нам не найти.
Там мать, чей голос стал далёким;
Там друг, оставленный в беде;
Там враг, казавшийся жестоким,
Но плакавший в своей воде.

Там все «другие» — не чужие,
Не тени внешних берегов.
Они внутри тебя живые,
Без оправданий и долгов.
Они приходят не для мести,
Не для суда, не для огня;
Они садятся рядом вместе
И смотрят прямо на тебя.

VI.

И страшен здесь не самый нижний,
Не чёрный, ледяной предел,
А миг, когда ты видишь ближних
И понимаешь: ты не смел.
Не смел любить, когда просили,
Не смел принять, когда был прав,
Не смел простить, когда хоронили,
Последнее в себе сломав.

Душа, не белая страница,
Не чистый снег, не тихий храм.
Она умеет заблудиться,
Она бывает тесной нам.
Она не ангел за плечами,
Не вечный свет над головой;
Она с разбитыми мечтами
Стоит с распахнутой рукой.

И всё же в ней не только бездна,
Не только соль, не только страх.
Она хранит, почти безвестно,
Тепло в обугленных руках.
Она из пепла поднимает
Не гордый город, не венец,
А тех, кого мы забываем,
Когда приходит наш конец.

VII.

Вот почему их надо помнить
Не для того, чтоб воскресить.
Нельзя чужую боль заполнить
Своей красивой просьбой жить.
Не всякий павший был безгрешен,
Не всякий выживший — палач;
Но каждый был однажды взвешен
На тонком между «дать» и «взять».

И тот, кто в книге жаждал власти,
И тот, кто вниз сходил во тьму,
И тот, кто видел в человеке
Не образ — лагерную тьму,
И тот, кто в древних описаниях
Искал, где доблесть, где позор, —
Все знали: нет страшнее знанья,
Чем встретить собственный укор.

Плутарх молчит над именами,
Данте ведёт сквозь вечный лёд,
Гёте оставит нас с годами,
Где дух торгуется и ждёт.
Но ни один из них не скажет
За нас последнего «люблю»;
И ни один нам не прикажет
Прижать ладонь, сказать «молю».

VIII.

Когда уйдут остатки мрака,
Когда утихнет океан,
Когда душа, как после брака,
Увидит собственный обман,
Спроси себя не о победе,
Не о величии пути,
А о последнем человеке,
Кого ты можешь не найти

Сумеешь ли, когда всё сжато,
Когда нет веры и тепла,
Не сделать слабого расплатой
За страх, бегущий из тебя?
Сумеешь ли, почти не веря,
Что свет ещё чего-то ждёт,
Открыть внутри такую дверь,
Куда надежда вновь войдёт?

IX.

Для души.

Пусть же не спит над чёрным морем
Тот свет, что шёл через века.

Кто-то уснёт.
Кто-то не встанет.
Кто-то придёт издалека.

А снег выпадет —
белый и чистый.

И «другие» войдут не извне.

Они были всё время
внутри.

Душа.