Колокола

Когда-то в юности, звеня хрустальным звоном,
Мой первый колокол
Звучал наивно, чисто, невесомо,
Как пел весенний талый ручеёк.
Он бил восторженно — не жалея меди тяжкой, Струнной звенящей,
Не зная трещин, не считая лет,
Летел над миром бронзовой рубашкой
Туда, где боли не было и нет.
Но время — мастер. Отливает строже.
Второй мой колокол — уже иной металл:
Густой, тяжёлый, с бархатистой дрожью,
Как голос тех, кто падал — и вставал.
В нём — свадьбы гул и похоронный выдох,
В нём — детский крик и тишина разлук,
В нём — всё, что я терял и ненавидел,
И всё, что я любил — сплелось в один лишь звук.
О, колокол мой третий — полувечный!
Ты отлит из потерь и из побед,
Из пепла заблуждений бесконечных,
Из мудрости моих нелёгких лет.
Ты больше не звенишь — ты стонешь,
Ты гулом низким сотрясаешь грудь,
И тот, кто жил, — тебя, конечно, слышит,
А кто не жил — тому не вслушаться, не вникнуть в суть.
Я — колокол. Я — сплав огня и быта,
Я — трещина, в которой ветер спит,
Я — тот, кого качали бури,
Но чей язык по-прежнему звенит.
Тронь меня небрежною рукою —
Я отзовусь такою глубиной,
Что ты замрёшь, накрытый тишиною,
Которая звучит — внутри меня...
Пускай мой край потёрт, и патиной зелёной
Покрыта бронза. Чем старше колокол — тем голос благосклонней,
Тем чище обертоны, тем верней...
И я звоню. Не в праздник — просто в среду,
Не по указу — просто потому,
Что полвека — это не про старость, нет, — про зрелость,
Про свет, который виден.
Звони, мой колокол! Над крышами, над пылью,
Над суетой, над шёпотом обид —
Звони, пока дано тебе два «языка»:
Один — любовь, другой — то, что в сердце не молчит.
...И где-то мальчик, запрокинув шею,
Глядит на колокольню в синеве,
И слышит гул — и сам ещё не смеет
Понять, что этот звон — о нём. И обо мне.