Саломея. 7 покрывал

Есть поцелуи, что страшнее казни,
И есть любовь, которой имя — месть.
Она хотела стать его молитвой —
А стала самой страшной из невест.


Вы видели безумные глаза? 
Не пьяный взгляд, не взгляд убийцы, вора — 
Когда любовь уже обречена, 
И поцелуй страшнее приговора.

Взгляните же. Запомните навеки 
Царевну с ликом юным и святым. 
Так начинаются и страсть, и реки 
Кровавых бед, и горе вслед за ним.

И там, где тишина сильнее слова,
Где власть дрожит от правды, как от ран, —
Жила одна — дочь трона и короны,
Что верила лишь матери словам.

Он был не царь. Не в пурпуре. Не в злате. 
Не знал ни пышных празднеств, ни вина. 
Но перед ним смолкали виновато 
И книжники, и целая страна.

Он шёл из раскалённой Иудеи, 
Как ветер, неподвластный никому. 
И даже те, кто мнил себя сильнее,
Не смели возражать уже ему.

Он говорил царям слова простые, 
Как будто суд вершился в этот час: 
— Не всё дозволено владыкам мира, 
Над ними — только вечный Божий глас.

И вздрогнул трон. И женщина в короне 
Запомнила пророческий укор. 
С тех пор в её душе, как яд, безмолвно
Уже зрел страшный смертный приговор.

...А ночью, проходя к дворцовым сводам, 
Случайно у темницы замерла 
Царевна, чьё капризное «угодно» 
И слышала в ответ лишь только «да».

И в полумраке, за решёткой тёмной,
Она увидела его лицо.
И в этот миг над девочкой влюблённой
Уже смыкалось рока колесо.

Она пришла к нему, как ночь к пустыне, 
Как лунный свет приходит к роднику. 
Он был не здесь. Не в этом мире бренном —
Он был уже у вечности в долгу.

Она ждала хотя бы взгляда, слова, 
Хотя бы тени нежности в ответ. 
Но для пророка не было царевны — 
Лишь грешный мир и приближенье бед.


И был тот пир. И золото. И хмель.
И тень беды уже легла на вечер.
И вышла та, в которой тишина
Была страшнее ярости и мести.

И был тот пир. И чаши, и веселье. 
И пьяный царь, забывший обо всём. 
Тогда она, не чувствуя смятенья, 
Вошла под свод, что залит был огнём.

И танцевала не для царской власти, 
Не для вина, не ради похвалы. 
Она за каждый сброшенный покров свой 
Платила жизнью собственной души.

Семь покрывал ложились между ними — 
Меж ним и той, что так его ждала. 
И, сбрасывая их, царевна будто 
С себя самой срывала небеса.

Слетали шёлк и золото на плиты. 
Молчал дворец. Молчали небеса. 
И с каждым покрывалом, павшим наземь,
В ней умирала прежняя она.

— Проси! — воскликнул Ирод опьянённо. — 
Я хоть полцарства и сегодня подарю!

И Саломея, посмотрев спокойно, 
Сказала: 
— Голову пророка. И к утру.

Есть поцелуи, что страшнее казни, 
И есть любовь, которой имя — месть. 
Она хотела стать его молитвой — 
А стала самой страшной из невест.