Странные рассказы

Суд
 
околоутопический рассказ одного обывателя
 
Много безобразий творится на белом свете. И, похоже, -  конца краю им нет и не будет! И от этого горько на душе становится. Ох, горько! Да только все без толку.
Одно из таких отвратительнейших безобразий и произошло в N-ом уезде. Как-то некий мужик Софрон взял да и зашиб насмерть другого мужика. По пьяному делу, конечно. Случай рядовой, так сказать. Обыденный. Удивления или диковинности никакой не представляющий. Да только душу живую загубивший. А значит оставленным без внимания следственных и судебных инстанций быть не мог. Тем более что убиенного звали Поркиус. Редкое имя в этих краях. А все редкое имеет наиболее пристальное внимание к себе. Такова природа человеческая.
Так вот, значит, препроводили Софрона куда следует. Дело завели. Всё как полагается. Честь по чести дознание произвели. Даже следственный эксперимент сделали. Дабы ничего не упустить и принять во внимание все детали этого - пусть и очевидного - дела.
Настал день суда.
В назначенный час в просторной зале собрался чинный люд, присяжные, свидетели. Не обошлось без зевак, одним из которых оказался и ваш покорный слуга. Сам не представляю, каким ветром тогда меня туда занесло. Но факт налицо - присутствовал.
Места хватило всем. Даже кто-то умудрился принести с собой в горячих объятиях маленькую собачонку с умными глазами. Да бог бы с ней! Жалко что ли кому? Пусть тоже поприсутствует. Толк от нее ведь такой же, как и от остальных. Не так ли?
 - Встать! Суд идёт! – раскатисто раздалось в казенной зале. Разночинное общество встало. Судьи, облаченные в мантии и парики, заняли свои места.
Присутствующим было позволено сесть.
Процесс начался.
- Подсудимый, встаньте, - бесстрастным голосом начал церемонию судья, - Что можете сказать по данному происшествию, а именно: убийству Вами человека - в свою защиту? Расскажите, как все произошло.
Софрон неспешно поднялся со скамьи.
- Что тут расскажешь, Ваша честь... Все рассказано, показано и записано. Ну, раз надо, так надо. Дело было так.
Шёл я из кузни домой. Вечерело уже. Гляжу: Поркиус свою жену возле дома гоняет, мычит что-то ей, в руках его оглобля, пьяный, еле на ногах держится. А она криком кричит, мол, спасите-помогите. Я вмешиваться не собирался. Дела, как говорится, семейные. Но когда ближе по дороге, что шла мимо их дома, подошёл, Марья бросилась ко мне и спряталась у меня за спиной. Получилось так, что этот свин теперь уже на меня с оглоблей наперевес пёр. Деваться особо было некуда. Баба в меня крепко сзади вцепилась. И практически повисла от страха на мне. Хотел было я её от себя оттолкнуть и дальше идти своим путем, да эта скотина, Поркиус, уже был рядом и хотел этой оглоблей меня приложить. Такой расклад был мне не по душе. Делать было нечего. Вот я и… сделал ему замечание. Чтобы урезонить малость. А он возьми да и помри. Завалился. И дух испустил, значит. Марья как увидала это, закричала убивца, мол, я. Народ сразу набежал. Так у нас заведено. Убивать будут - никого в защиту не сыщешь. А убьют - вот тогда поглазеть на это событие, как тараканы, налезут. Чего уж там. Дальше вы все сами знаете. Призвали городничего. Он меня и арестовал.
- Значит, - вы признаете, что ударили и тем самым убили Поркиуса?
- Нет. Я только сделал ему замечание. Физическое. А помер он сам. Добровольно, значит. Видать так ему захотелось в тот раз.
Конечно, рука у меня тяжёлая. Силушки в ней слава богу пока хватает. Я ею всякую скотину так валю. С одного удара. Вот и эта подвернулась под руку.
- Ну это ведь вам не скотина. А человек.
За это уголовное наказание полагается. Каторга. Понимаете?
- Честно говоря, нет.
- Что именно Вам не ясно?
- Почему Вы решили, что я убил человека? И должен нести наказание как за убийство человека?
- Теперь я не понимаю вас. А кем же, по-вашему являлся убиенный, как не человеком? А?
- Известное дело кем – скотиной. Животным то есть. Этого отрицать нельзя. За это и судите если надо.
А ни одного человека я пока не убивал. Бог миловал.
- Странные, однако, Ваши  рассуждения. И ни к чему хорошему они привести не могут. Тот факт, что Поркиус являлся человеком - был рожден им и скончался им - вряд ли можно подвергать сомнению. Он неопровержим.
- На каком основании? Разве у него есть соответствующий документ, подтверждающий это?
- Нет, такого документа у него не было и нет.
- Вот о том и речь. Я не берусь судить, кем он был рожден и для чего было предназначен. Факт появления на свет засвидетельствовван документально. И факт кончины тоже. А вот факт того, что он являлся человеком и жил человеком, такой факт документально не подтверждался. И вряд ли кто-то сумеет теперь это установить. Собственно, и инстанции ещё  не придумали. Верно?
- Верно-то оно верно. Только зачем подверждать то, что и так явно?
- Простите, но явно как раз другое. Покойный, сколько его помню, - а это срок не малый, вместе росли ведь сызмальства - был грязен, вонюч, вечно заросший, и мычал, и блеял что-то несусветное, что разобрать было ничего невозможно. Такое было ощущение, что какую-то, простите, гориллу в одежу всунули и почему-то решили назвать его человеком.
Называть то можно кем угодно. Это без разницы мне. Как вам угодно называйте кого угодно за просто так.  Да только если беретесь судить кого-то за что-то, то называйте тогда все своими именами.
- Следуя Вашим рассуждениям, получается что и вас я не могу назвать человеком. Ведь такого документа нет и у Вас? И, наверное, иногда и от вас дурно пахнет, вы бываете неопрятны и так далее?
- Все верно. Поэтому и судить нужно об этом так: одно животное с другим имело общение. Почему это произошло и что из этого вышло? Никак иначе. Да и то, если есть у вас на это право. Вы уполномочены судить животных, Ваша честь?
- Собственно говоря, нет.
- Тогда о чем же вообще разговор?
- Погодите, погодите... То есть вы что предлагаете? Просто вас отпустить? Как ни в чем не бывало? Вы вон семью осиротили. Супругу его вдовой сделали.
- Никого вдовой я не делал. Ибо данная женщина его супругой не была. Сожительствовала с ним. И только. Никаких присяг никто из них друг другу не давал. Это мне доподлинно известно. Марья может это подтвердить.
Судья взглянул на Марью. Та робко, но утвердительно кивнула головой.
- Вот те раз! - воскликнл судья. - И не бил, и не убивал, и не осиротил никого. Чудеса, да и только! Послушать вас, так кого хочешь бей и убивай – все равно нелюди, животные. Нет уж, братец, на каторгу пойдешь как миленький.
- Воля Ваша. Да только чем ваша каторга от нынешней моей будет отличаться? Не выходить за ворота острога? Так я и так век свой в одной деревне живу, никуды не езжу. А куды? За какие ломаные гроши? Тем будет отличаться, что мне скажут лес валить или на каменоломне вкалывать заместо того, что я здесь в кузне у горячей домны стою? Так енто еще как поглядеть, что легче будя? Судите, как знаете. Только никакое человеческое существо я злонамеренно не убивал. И даже бить не собирался. А не сделать замечание не мог. Тот сам вынудил. И помер сам. Я уже говорил это. А «сиротство», как вы называете это, кабы не благом было этим гражданам, которые с ним проживали. Ибо его скотское обращение с ними известно всем. Всей округе. Такие дела, Ваша честь.
 А затем, после короткой паузы, повернувшись лицом к присутствующим в зале, продолжил:
- Вы нелепы, господа, до крайности нелепы. Нелепо рождаетесь и нелепо умираете. Одно зло вы стараетесь обуздать другим. Уничтожить одну несправедливость пытаетесь посредством другой, более пагубной, зачастую приводящей к массовому уничтожению себе подобных и его всяческого поощрения. Для вас это некое геройство. Но одиночек вы не выносите на дух. Вы их боитесь. Поэтому погубившего одну душу Вы судите, смакуя и злорадствуя. Вас распирает от вашего справедливого возмездия.
А погубившего десятки, сотни, а то и тысячи душ вы благословите. Главное, чтобы эти жертвы были во имя чего-то.  Во имя какого то оправдания вашего живодерства и кровожадности, вашей хищнической натуры.
Вы говорите, что любите свою родину, своих детей, а сами учите их тому, чему учили прежде вас. А именно –  разделять и властвовать. Делите друг друга на касты, сословия, страты, расы и государства. И упорно противоборствуете. Беспощадно и кровожадно. Если бы вы действительно любили своих детей, у вас бы не было войн. У вас бы не было раздоров между мужчинами и женщинами, противопоставлять которых все равно, что противопоставить  два полушария одного мозга.
Вы говорите: Бог есть Любовь. И тут же забываете об этом, продолжая поклонения, ритуалы и жертвоприношения каким-то другим божествам. Разве они нужны Любви? Нет, это она не нужна им.
Вы нелепы, чертовски нелепы.
Если бы вы имели в себе любовь, разве бы благословляли одурманенные головы на кровопролитие? Вы бы между противоборцами вставали и на все стороны глаголили, невзирая на ранги и чины: опомнитесь! не убий!.. Но другие помыслы у вас. Одни нелепее других. А ваше «не убий» так избирательно, так лицемерно.
Вот придумали некого дьявола, и все беды сваливаете на него. Вы льстите ему – он столько зла не осилит. Все сваливая на него, вы оскорбляете вашего Бога, который всем правит, и чертом впридачу. Вы запутались и не желаете ни в чем разбираться. Думать – страшно. А вы трусливы. Безрассудны. Бездушны.
Придумали равнодушие считать низостью. А вы попробуйте быть равным душой к близкому и далекому, слабому и сильному, приятному вам и омерзительному? Каждому из них одинаковый ломоть каравая подать - это высший дар. А вы его извратили, подменили понятия. Так удобнее, так выгодно.
Вы преклоняетесь перед силой и молитесь на неё. Иного для вас не существует. Прав только тот, кто сильнее. И пока сильнее. Даже если он просто испуганный трус, если бандит и мошенник. Главное, что за ним орда головорезов. А тот, кто один, кто сам по себе, вам как кость в горле. Ведь у него нет кандалов. И потому его в них надо заковать. Чтобы он не выделялся. Чтобы был стреножен, как и остальные.
Ведь вы так дорожите своими ошейниками, своими привязанностями! Вы хвалитесь ими: у кого они красивее и дороже. Вам все равно, каким будет закон. Кто его напишет и почему. Главное, чтобы был некий порядок. А та инквизиция, которая потребуется для его наведения, те репрессии, которые она неизбежно несёт, должны касаться только соседей. Ведь вы сами добропорядочные граждане. Так вам кажется.
Так ваши нелепые иллюзии готовят вам нелепую погибель. Насмех вашим владыкам. Вашим царям и кесарям. Вашим хозяевам, для которых вы никогда не были людьми, добровольно оскотинившись ради неких благ. Тех, которые могут быть только в мышеловке.
Вы нелепы господа. Весьма нелепы. Как это ни прискорбно.
Подсудимый замолчал и сел на скамью. В зале повисла гнетущая тишина.
После некоторой затянувшейся паузы судья объявил об удалении суда в совещательную комнату.
Что было дальше и каково было решение, к огромному сожалению, поведать вам не смогу, так как в перерыве я удалился по своим делам. А потом вскоре уехал из тех мест навсегда. Поэтому мне даже не пришлось услышать что-либо о дальнейшей судьбе виновника этого процесса.
Как бы то ни было, иногда я вспоминаю об этом случае и до сих пор задаюсь вопросом: как же все-таки определить, кто является человеком, а кто – нет? Какой главный критерий по которому можно об этом судить?
Не является ли голословие, из века в век передающееся за здорово живешь, одним – возможно, большим, чем остальные – из безобразий, которых и без того так много на белом свете? Бумажечкой хорошо бы все подтверждать. Как положено, с подписями да штепселями. Так вернее было бы, наверное. Да всей ли бумажоночке верить возможно? Не в них ли беды человеческие кроются? А, любезные? Как вы считаете?
Да и само «правосудие» так ли, тех ли на самом деле судит? Аль кто-то мимо его силков проходит? А ежели так, то об чем тогда разговор?

Директор

околоантиутопический рассказ

Однажды на одном большом предприятии – весьма и весьма крупном заводе – произошла такая ситуация. Директор уехал в долгосрочную командировку. Руководитель, временно исполняющий его обязанности, продолжительно заболел. Другой назначенец был в отпуске и не торопился возвращаться, решительно собираясь на пенсию и подав прошение об этом в курирующее министерство.
В это время некого «междуцарствия» обнаружилось, что некий человек  самовольно принял на себя руководство заводом, а трудовой коллектив, вначале недоумевавший: кто это, если говорить в целом, постепенно привык к его присутствию и стал ему подчиняться. Приказа о назначении этого человека руководителем не было. Более того, что было доподлинно известно, подписывал документы он не своей фамилией. Но все это сходило ему с рук. Завод функционировал. Это было главное.
Читатель справедливо возразит, что такого не может быть. Что такой аферист не сможет вот так вот запросто занять кресло руководителя даже меньшего ранга. Для этого существуют определенные защитные механизмы, бюрократический порядок назначения на должность и прочие административные премудрости.
 Как можно считать директором того, кто не утвержден приказом, не поставлен на соответствующее довольствие, не числится в штатном расписании? Абсурд, да и только!
Конечно, несколько раз собирались общие собрания руководящего и рядового состава. Из числа их участников была сформирована некая общественная организация, которая признала в лице этого человека своего директора со всеми вытекающими, как говорится. Но и это еще не все.
Если бы этот авантюрист был эффективным менеджером, было бы полбеды. Но эффективностью там и не пахло. Ресурсы – особенно человеческие – использовались варварски. Высококлассные специалисты выгонялись или переводились на нижестоящие должности, их место занимали подхалимы и недоучки, чьим главным козырем была лояльность к самозванцу и его постепенно образовавшейся клике.
Нашлись те, кто стал особенно навязчиво и беспардонно славить этого проходимца и преступника, если уж называть вещи своими именами, все более убеждая других заводчан в правильности избранных им методов руководства, принятия решений и соответствующих итогов его деятельности.
Забегая вперед, необходимо отметить, что много позже, когда прошли десятилетия с той поры, нашлись те, кто продолжал славить этого начальника, ни дня ни проработав при нем на этом предприятии, а довольствуясь какими-то теоретическими выкладками для формирования своих и без того сомнительных мнений.
Если кто-то приходит на завод без достаточных на то прав и начинает командовать, кто он: директор или нет? Первое время, конечно, нет. Первый день, первую неделю. Первый месяц. А потом? Когда он уже год как самоуправствует? Когда согласные с ним по разным причинам полностью подчиняются, а несогласные выдворены вон? Кто он: директор или преступник? Такое вообще возможно представить? Такое могло быть? Кажется, что нет, наверное. Такое невозможно.
Но ведь было же.